Новости

 

 

 

Новости

 

10 июля 2017

Защита дипломов по темам ВООПИиК

 

7 июля 2017

Благодарность Долгову А.В. от студентов МАРХИ

 

30 июня 2017

29 июня подписано Соглашение о сотрудничестве ВООПИиК и УрГАХУ

 

 

Все новости

 

 

Задать вопрос

 

Направить предложение

В июне исполняется 180 лет поездки на Урал Василия Андреевича Жуковского,

 

сопровождавшего Великого Князя Наследника Цесаревича Александра Николаевича во время путешествия Его Высочества по России в 1837 году

 

 

Отрывки из книги Ю. Курочкина Уральские находки

 

Екатеринбург. Д. Меньшенин

 

В Екатеринбург выехали поутру 25-го. В дороге, вероятно, Василий Андреевич листал врученную накануне высоким гостям брошюру «Краткое статистическое обозрение Пермской губернии 1837 года». Хотя в ней всего 48 страничек в восьмую долю листа и 4 вклейных таблицы, она оформлена как заправ­ская большая книга: в шелковом переплете, с кожаным корешком и с золотым обрезом.

Книжица эта сохранилась. Ее обнаружил в научной библиотеке Томского университета (куда в свое время от сына поэта поступило книжное собрание Жуковского) хранитель отдела редких книг В. В. Лобанов.

Но, странное дело, библиографы, историки печати о такой книге не слыхали. Не была она, очевидно известна и маститым библиографам старого Урала Н. К. Чупину и Д. Д. Смышляеву. Категорическим "не обнаружено" ответили на запрос о наличии ее и самые крупные книгохранилища страны. Значит, только благодаря Жуковскому и дошла до нас эта, теперь уже ставшая важной (исторический документ!) книга.

26 мая в 4 часа дня поезд из восьми шестиконных экипажей и трех троек подъехал к рубежу Европы и Азии, отмеченному символическим столбом. Из дорожных погребцов были извлечены походные фляги. Переход границы континентов отметили бокалом вина и поехали, теперь уже под уклон, в Азию. Впереди ждал Екатеринбург, по штатному расписанию — уездный город Пермской губернии, а по значению — центр горнозаводского края, фокус его производственных, торговых и культурных связей.

У Екатеринбурга тех лет была особенность, выделявшая его из среды других городов империи. Это был горный город, живший с 1807 года на особом положении: имевший свои законы, свое войско, свой суд — своеобразное государство в государстве, что накладывало свой отпечаток на его нравы, быт и вообще на всю жизнь.

В то же время это был город экзотики: золото, добываемое чуть не в черте города; знаменитая гранильная фабрика, чудесные изделия которой из цветного камня и самоцветов сияли и сверкали в столичных дворцах; наконец, монетный двор, основанный еще при Петре.

Этой экзотикой обычно угощали высоких гостей, и именно она оставалась у них в памяти. Вот и Юрьевич клюнул прежде всего на нее — и в дневнике и в письмах для остального места не осталось: «В Екатеринбурге, куда прибыли около 6 часов вечера, прямо отправились, не теряя времени, на старый монетный двор (где чеканится одна медная монета, я взял копейку на память), оттуда на казенный золотопромывательный завод, оттуда в лабораторию, где золото очищают и перетапливают в слитки, оттуда на гранильную фабрику, где сибирский мрамор, яшма, малахит и другие минералы получают прелестные формы, украшающие царские палаты и особено Эрмитаж нашей Северной Пальмиры. Здесь поднесены великому князю отлично выработанные и весьма похожие портреты из камня государя и императрицы, чернильница из ляпис-лазури и огромная печать из горного хрусталя. Здесь показывали нам самородные изумруды, такие большие, каких еще не было доселе направляемо в столицу: словом, с блюдо величиною, с кристаллами изумруда почти в четверть. Это новое богатство здешних рудников».

У Жуковского блеск золота и драгоценностей не вызвал особых эмоций. О показных экскурсиях он записал кратко: «Осмотр завода, золотопромывальни, гранильной фабрики, монетного двора». И все.

Зато он обратил внимание на другое — на оборотную сторону экзотики, на те особенности горного царства, которые от посторонних глаз обычно скрыты: произвол, хищения, злоупотребление властью, пышно возросшие на почве особых законов. Его интересует «дело лекаря, похитившего золото», история «гороблагодатского полицмейстера, убившего унтер-офицера», «жалобы работников и жандарм Косинский». А в полстрочке: «О Зотове. О Харитонове», скрывалось местное «дело века» — история этих заводчиков (в осиротевшем Харитоновском дворце, кстати, Жуковскому отвели квартиру), прославившихся не просто жестокостями, которых везде хватало, а прямотаки исключительными зверствами на своих кыштымских и ревдинских заводах. Лишь огромные взятки во всех инстанциях, вплоть до самых высоких, спасли этих извергов от неминуемой каторги, следуемой им по всем статьям, и они отделались ссылкой в прибалтийский городок Кексгольм.

Кто мог поведать обо всем этом Василию Андреевичу? Вероятнее всего — полковник Меньшенин, берг-инспектор Горного правления, исполнявший в отсутствие Главного начальника заводов хребта Уральского (генерал Глинка только что был назначен и еще не прибыл) обязанности гостеприимного хозяина.

С первого взгляда это кажется странным: представитель горной администрации, в интересах которой показать край с выгодной стороны и скрыть темные стороны, раскрывает местные секреты представителю свиты наследника! Но если знать, что Жуковский и Меньшенин могли быть в свое время знакомы и — что уж бесспорно — связаны кругом общих знакомых, то такое несоответствие в поведении берг-инспектора не покажется удивительным.

Правда, знакомство их едва ли было близким — недаром Василий Андреевич записал в дневник, оче­видно, для памяти, имя и отчество Меньшенина. Но что они могли встречаться в столице, несомненно.

Дмитрий Степанович Меньшенин (Меншенин), бывший практикант Екатеринбургских заводов, в 1816—1821 годах учился в Петербурге, в Горном корпусе. Уже в 1817 году он сблизился с кругом уча­стников Вольного общества любителей российской словесности и стал его членом-корреспондентом. На тех заседаниях, что он посещал (и что отмечено в протоколах), присутствовали В. К. Кюхельбекер и А. А. Дельвиг, Ф. Н. Глинка и Н. И. Гнедич — словом, близкие знакомые Жуковского. А после 1820 года, когда Меньшенин стал действительным членом общества и посещал его заседания регулярно, встре­чался там с А. А. Бестужевым (Марлинским), Е. А. Баратынским, А. О. Корниловичем, О. М. Со­мовым, К. Ф. Рылеевым.

Меньшенин не просто присутствовал на заседаниях— читал на них свои переводы, статьи и стихи. Один из его переводов («Письмо о химии») благосклонно отметил А. А. Бестужев в критическом обзоре, помещенном в «Полярной звезде».

Жуковский тоже состоял членом этого общества, но в те годы, когда Меньшенин активно в нем участвовал, Василий Андреевич из Петербурга часто выезжал.

Вернувшись в 1821 году в родной Екатеринбург, Меньшенин дельно служил, снискав себе репутацию знающего специалиста (А. Гумбольдт, взяв его в спутники, остался очень доволен им), но какое-то время еще не порывал отношений с литературой — печатался в столичных журналах. Однако служебные дела взяли верх, и к моменту встречи с Жуковским это был уже довольно респектабельный горный чиновник, которому, конечно, приятно вспомнить о давних увлечениях и о давних встречах, но и только, пожалуй. Впрочем, несмотря на занятость, он сумел уделить поэту немало времени: весь путь до Тагила проехал в его коляске, принимал поэта у себя дома (даже в карты сыграли), спустя неделю полных три дня провел с ним в Златоусте. Во всяком случае Василий Андреевич мог быть благодарным Меньшенину за беседы и любопытную информацию.

 

Екатеринбург. Я. Коковин

 

И куда еще занесло Жуковского в Екатеринбурге— в тюремный замок! Не тоже ля по следам рассказов Меньшенина? Краткая запись в дневнике: «Похититель изумрудов в остроге с убийцами. Суд Шемякин». А за нею — примечательное и трагичное «Дело Коковина», которое и доныне не разгадано полностью.

История эта связана с находкой уникального кристалла изумруда.Командир Екатеринбургской гранильной фабрики Яков Васильевич Коковин, талантливый и энергичный человек, выбившийся из простых подмастерьев в крупного горного деятеля, до самозабвения любил самоцветные камни, собрал интересную, редкую и дорогую коллекцию их, которую, надо сказать, не то что хранил в тайне, но и показывать не любил. Драгоценный камень Коковин знал отлично, и не случайно именно он первым оценил случайное открытие изумрудов на Урале и способствовал разработке месторождения их.

Но эта же любовь к камню и погубила его. Когда в 1834 году ему, как командиру императорской гранильной фабрики, был доставлен со Сретенского прииска огромный (в фунт весом!) изумруд. Между этими двумя фразами оставлено место — вероятно, для фамилии похитителя. И, что важно, стоит одно слово, не прочитанное (или опущенное) Бычковым. Это слово вроде бы «Перовский». Дальше станет ясным, почему это важно.

Коковин, обомлев от радости, не мог выпустить из рук чудесный кристалл, унес его домой и часами любовался им. Но нашлись недруги, которые донесли в Петербург, в Департамент уделов, что командир фабрики утаивает для себя наиболее ценные камни, предназначенные для царского двора, и намеревается продать их за границу.

Делу дали ход. Из столицы прибыл контролер. При обыске у Коковина действительно нашли много камней и на специальной тройке, при соответствующем донесении, отправили в Петербург в сопровождении мастерового фабрики Григория Пермитина. А дальше, как пишет академик А. Е. Ферсман в книге «Воспоминания о камне» (а за ним повторя­ют и другие), «Коковина с пристрастием допрашивают, сажают в Екатеринбургскую тюрьму, снова допрашивают, но через несколько дней находят его повесившимся в камере».

Но в том-то и дело, что история кончилась не так быстро, как можно понять из этих строк Феосмана. Дневник Жуковского свидетельствует, что Коковин eще летом 1837 года продолжал сидеть в тюрьме «вместе с убийцами». А запись «Шемякин суд», очевидно, не пустые слова: «преступник», просидевший уже три года в тюрьме, продолжал настаивать на своей невиновности.

Надо сказать, что и теперь, современному следователю по особо важным делам, установить истину было бы нелегко — «исходные документы» составлены очень путано (может - нарочно?). Что за минералы хранились у Коковина, где именно они были найдены? Не оговорено важное обстоятельство, что Коковин жил на территории самой фабрики. Весьма возможно, что большинство найденных камней составляли личную минералогическую коллекцию, не представлявшую материальной ценности, а ценный ограночный материал нашли не на квартире Коковина, а на складах фабрики, рядом с квартирой, но включили в общую опись. Тут и опытный следователь развел бы руками. Если бы.

Если бы продолжение истории за пределами следственного дела не указывало на подоплеку его. Гигант изумруд, из-за которого разгорелся сыр-бор, когда о нем дошли слухи до Петербурга, привлек внимание другого коллекционера камней — самого директора Департамента уделов графа Льва Перовского (кстати, хорошо знакомого Жуковскому). Именно ему, как начальнику, в ведении которого находились все гранильные фабрики, и вручил ко-ковинские камни Григорий Пермитин. Примечательно, что именно с этого времени Пермитин под покровительством Перовского начал свою успешную карьеру — был оставлен при Петергофской фабрике «для усовершенствования в огранке камней», а на следующий год определен в технологический институт.

Милости, посыпавшиеся на незаметного, но ловкого уральского мастерового, свалились на него не случайно: страстный любитель драгоценных камней, граф Перовский решил оставить привезенный изумруд себе, а Пермитину приказал помалкивать. Но самого-то Коковина надо было убрать с дороги. Для этого Перовский, пользуясь своими связями и влиянием, приписывает бывшему командиру фабрики какие-то упущения по службе — то ли действительные, то ли мнимые, наспех собранные и не очень убедительные.

Перовскому надо было упрятать Коковина еще и потому, что за несколько лет до этого (в 1829 году) сам же граф через директора Петергофской фабрики предложил екатеринбургскому командиру-коллекционеру вступить «в коммерческую совершенно в частном виде спекуляцию» (так и написано!), но получил достойную отповедь честного служаки: «...пока служу, никаких сторонних выгод желать и искать не могу, да и сама заботливость службы того не позволяет» и.

Но «с сильным не борись», напоминала пословица. Льву Перовскому, куда уж как сильному в чиновной иерархии, не трудно было запутать дело Коковина и самому остаться вне подозрений. Тем более что суд, разбиравший дело, находился в веде­нии Оренбургского генерал-губернатора Василия Алексеевича Перовского. Да-да, родного брата!

Вот на это-то дело и обратил внимание Жуковский при посещении тюремного замка. Не забыл он о нем и после — несколько дней спустя, по дороге в Камышлов, записал: «Разговор за обедом о деле Коковина. Без суда да не накажется».

Увы, уж лучше бы суд — Коковин понес наказание и без суда: еще несколько лет после этого он и его жена слали жалобы царю и в разные судебные инстанции на несправедливость. Из тюрьмы его в конце концов выпустили, но без оправдательного приговора, и уволили от службы без пенсии. Памятью о нем в Екатеринбурге долго оставалась улица Коковинская.

«Изумруд Коковина» вошел в историю. О нем много писали. Тем более что дальнейшая его судьба оказалась еще богаче разными перипетиями, впору писать приключенческий роман. От графа Перовского камень попал (был куплен или проигран в карты, точно неизвестно) к другому сиятельному коллекционеру — князю Кочубею, владельцу огромных земель на Украине, и хранился в его полтавском имении близ знаменитого, благодаря Гоголю, хутора Диканьки. Через сколько-то лет, в одну из вспышек крестьянских восстаний, дворец Кочубеев был сожжен, а коллекции выброшены и растащены. Часть их с большим трудом удалось собрать, нашелся и знаменитый изумруд.

Молодой князь Кочубей, разгневанный на соотечественников, увез коллекцию в Вену, где предложил ее на продажу. Российская Академия наук подняла кампанию за возвращение уникального собрания, представлявшего национальную ценность, на родину. Вопрос обсуждался даже в Государственной думе.

К счастью, он был решен положительно, и выехавшие в Вену ученые-геологи В. И. Вернадский и молодой еще тогда А. Е. Ферсман приобрели коллекцию, основную ценность которой составлял изумруд Коковина, за 150 тысяч рублей. Драгоценный груз повезли на родину.

Каков же был ужас уполномоченных Академии, когда оказалось, что в пути, несмотря на особую охрану, пропали два ящика. И какова радость, когда выяснилось, что в них лежали наименее ценные минералы, а коковинский изумруд дошел в целости. С тех пор он наконец обрел покой в витрине Минералогического музея Академии наук.

Правда, позднее, сличая этот камень с данными описи образцов, изъятых у Коковина, с удивлением обнаружили, что такого камня у него не было: был весом поменее, но качествами и ценой куда выше. История так и осталась неразгаданной до конца. Об этом, повторяю, много писали. Но — о самом изумруде и его приключениях. Судьба камня заслонила трагическую историю человека. Две строчки в путевом дневнике Жуковского, познакомившегося с делом через знающих людей, а может быть, и беседовавшего с несчастным, помогли взглянуть на все иначе.

 

Екатеринбург. Рисунки Жуковского

 

Что Василий Андреевич любил рисовать и слыл искусным рисовальщиком, хорошо известно. Сохранились тысячи листов его графического наследия. Кроме того, он был умелым гравером, сам иллюстрировал некоторые свои книги. Альбом его офортов с видами Павловска высоко ценится у любителей гравюр. Недаром он учился у столь известных мастеров, как академик И. Н. Уткин, дерптский профессор Зенфт, придворный художник Клара. Специалисты отмечали особую лирическую настроенность пейзажей, своеобразный романтический почерк, созвучный его стихам, музыкальность «контурной речи».

Но совершенно особое место в графическом наследии Жуковского занимают путевые зарисовки. В пути он обычно не расставался с альбомом (только в отделе рукописей Публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина сосредоточилось четырнадцать альбомов, а сколько их было вообще!). Больше того, Жуковский сам признавался, что именно путе­шествия сделали его рисовальщиком.

Конечно, и в этот вояж он должен был взять альбом. В дневнике не раз упоминается о сделанных им рисунках. Подтверждается это и письмами Юрьевича («Жуковский снял вид... Я пришлю тебе его копию»). Но где же рисунки? Сохранились ли? Увы, их не оказалсь ни в одном из известных {зондов Жуковского в наших архивохранилищах — ни в Центральном государственном архиве литературы и искусства, ни в Пушкинском доме Академии наук (где собрано около полутора тысяч единиц хранения из его наследия), ни в Ленинской библиотеке, ни в основном его фонде в Ленинградской Публичной библиотеке имени Салтыкова-Щедрина. Выходит, что они не дошли до нашего времени.

Но они нашлись, хотя и не терялись — спокойно лежали в фондах отдела рисунков Государственного Русского музея в Ленинграде. То, что они оказались полузабытыми, объяснимо — долгое время они находились в неразобранной части библиотеки Зимнего дворца и лишь в 1930-х годах были переданы Эрмитажем в числе других изобразительных материалов Русскому музею.

В Зимний же дворец они попали, конечно, как подношение Жуковского своему августейшему воспитаннику и спутнику в путешествии. Тисненая надпись на кожаной папке-портфеле такова: «Рисунки Василия Андреевича Жуковского, сопровождавшего Великого Князя Наследника Цесаревича Александра Николаевича во время путешествия Его Высочества по России в 1837 году».

И тут, пожалуй, стоит вспомнить напечатанную в «Русской старине» (1902, кн. IV) заметку А. Фомина с длинным названием: «Альбом, подаренный Фридрихом-Вильгельмом, наследником прусского престола, Василию Андреевичу Жуковскому, а последним принесенный в дар наследнику цесаревичу великому князю Александру Николаевичу, впоследствии императору Александру II».

В этой заметке, в частности, говорилось: «Летом 1901 года, интересуясь бумагами и рисунками Василия Андреевича Жуковского, хранящимися в собственной его императорского величества библиотеке в Зимнем дворце в Санкт-Петербурге, я имел возможность познакомиться с интересным содержанием шкатулки императора Александра II, заключающей в себе несколько историко-литературных реликвий...» Перечисляя их, А. Фомин упоминает и путевые рисунки Жуковского, как видно, вложенные в свое время в подаренный ему братом будущей императрицы альбом, представляющий собою «роскошный кожаный зеленый переплет с золотым по красному тиснением».

И вот она, эта папка, в руках. А внутри целое богатство. Можно сказать, еще не тронутое. Сто семьдесят шесть листов! Сделанных на уральском отрезке пути — от Боткинского завода до города Уральска — среди них тридцать восемь.

И один другого интереснее. Виды городов, заводских поселков, станиц, деревень. Пейзажи — горы, степи, реки. Глядя на них, можно присоединиться к обозревателю «Современника», писавшему в 1838 году: «Нам удалось взглянуть на драгоценное собрание очерков различных мест и предметов, привезенное В. А. Жуковским из путешествия. Знатоки всегда удивлялись верности его взгляда, уменью выбирать точки, с которых он представляет предметы, и ма­стерству схватывать вещи характеристически в самых легких очерках».

Справедливо относится к уральским рисункам поэта и вывод современного нам искусствоведа: «Свои пейзажи — своеобразный дневник его многочисленных путешествий — Жуковский понимал как портрет местности, удивляющий особой музыкальностью «контурной речи». Действительно, есть здесь и музыкальность контурной речи, точно сказано и о «портрете местности» — схвачена не только похожесть, но и дан характер изображенного.

Однако есть в его уральских зарисовках и не­обычная для прежних работ черта. Здесь совсем нет того, что отмечают все писавшие о графическом наследии поэта: «В них отчетливо выражается характер романтизма Жуковского: мрачные своды, унылые скалы, печальные обелиски и памятники контрастируют с сияющими вдали цветущими островами, освещенными ярким светом». И тем более нет такого: «Его декоративный меланхолический рисунок близок его поэзии общим романтическим духом и несколько холодной возвышенностью».

Какая уж возвышенность в покосившихся хибарах, в водовозных бочках у заводской «пожарки» в Тагиле, в неприбранности майдана Магнитной. Уж на что, казалось бы, романтичный мотив — Невьянская башня, с которой связано столько таинст­венных легенд (надо думать, что Жуковскому о ней достаточно порассказали, пока они пили чай под ее сенью 27 мая), но и она подана как-то сдержанно, суховато, как один из «кольев» его дневника. Даже хребты Южного Урала, романтичные уже сами по себе, не вызвали у рисовальщика желания придать им холодную возвышенность и таинственность, присущую прежним его рисункам.

Зато какой неоценимый интерес представляют они для нас сегодня! И не только потому, что созданы рукой выдающейся личности. В эти годы Урал рисовали еще очень редко, фотографии не сущест­вовало, и поэтому рисунки Жуковского стали исто­рическими документами. Известно ли нам хоть одно изображение станицы Магнитной, ставшей ныне известнейшим городом Магнитогорском? А оно есть у Жуковского. Кто тогда мог запечатлеть всякие там Чумляцкие и Тереклинские, Сыростан и Гумберлю? А Василий Андреевич занес их в свой альбом. Даже зарисовки Нижнего Тагила, хотя его в те годы уже рисовали художники, сохранили нам неповторимые детали, не известные по другим источникам.

 

 

 

 

http://moi-ural.ru/content/uralskii-voyazh-poeta-v-zhukovskii-na-urale

 

 

Уральский вояж поэта (В. А. Жуковский на Урале)

Весной 1837 года, как только подсохли знаменитые своей грязью российские дороги, в Царском Селе собрался в далекий путь многоэкипажный конный поезд: девятнадцатилетний наследник пре­стола, великий князь Александр Николаевич, толь­ко что закончивший основной курс обучения всем необходимым будущему царю наукам, по приказу отца, императора Николая I, отправлялся с обширной свитой в большое путешествие по России.

Маршрут поездки был намечен еще зимой — настолько пространный, что пришлось печатать его в военной типографии брошюрой в 29 страниц: для памяти путешествующим и для руководства местным властям. Наследнику предстояло проехать около 12 тысяч верст и обозреть империю до Урала и Западной Сибири на востоке, до Смоленска на западе и Елисаветграда на юге.

Николай собственноручно составил обстоятельную инструкцию наследнику: где бывать (а где нет), что и как смотреть, когда ложиться спать и когда вставать, когда и с кем обедать и ужинать, какие балы и приемы посещать, и даже с кем из дам и что именно танцевать («...с некоторыми из почетных дам польский, с молодыми же знакомыми и лучше воспитанными — французские кадрили две или три»).

Сформулирована была здесь и главная задача вояжа: «Путешествие имеет двоякую цель: узнать Россию, сколько сие возможно, и дать себя видеть будущим подданным».

За несколько часов до отъезда, 2 мая, император собрал в своем кабинете многочисленную поход­ную свиту цесаревича (наставники, адъютанты, высокородные товарищи-офицеры, лейб-врач, камердинеры, фельдъегери) и долго читал им наставления. Всем было велено «вести свой особый журнал», то есть путевой дневник.

Распорядок дня был предложен жесткий, не оставляющий времени для излишнего любопытства и непредусмотренных встреч: «Встав в 4 утра, ехать в 6 ч., не останавливаясь для обеда или завтрака на дороге, до ночлега. Буде на пути есть предметы любопытные, то останавливаться для осмотра, не принимая нигде ни обедов, ни завтраков. По приез­де на место посетить в губернских городах собор или даже в уездах те места, где хранятся предметы осо­бого богомолья. Засим по приезде на квартиру обедать, призвав к столу только губернаторов, вечер посвятить записыванию в журнал всего виденного в течение дня и ложиться поранее спать».

В воскресные и праздничные дни, правда, программа дня предоставляла большую свободу действий.

При этой беседе Николай уточнил и свое понимание «узнания России». Как записал в дневнике один из спутников наследника, его флигель-адъютант полковник С. А. Юрьевич, царь повелел, «...чтобы видели вещи так, как они есть, а не поетически. Поезия в сторону, я не люблю ее там, где нужна существенность» .

Конечно, существенность можно понимать и как деловитость, но мы-то знаем, что Николай вообще был бы не прочь всю поэзию отправить в сторону, как, скажем, отправлял Лермонтова в ссылку, Полежаева в солдаты, Рылеева на виселицу. И здесь это противопоставление дела и поэзии, похоже, адресовалось кому-то из поэтов.

Но поэтов на этой беседе не присутствовало. Тот, что был назначен участником путешествия, на нее опоздал, нечаянно или умышленно — кто знает... К отъезду, однако, он успел. В назначенную ему коляску, вместе с молодым подпоручиком Иосифом Виельгорским, сел наставник цесаревича поэт Василий Андреевич Жуковский.

Начало путешествия

В шесть часов пополудни длинный, сразу же растянувшийся почти на полверсты поезд (11 экипажей при 37 лошадях) тронулся в дальний путь, поднимая клубы первой весенней пыли.

Откинувшись поудобнее на спинку сиденья, поэт глядел из-под полуприкрытых век на проплывающие мимо коричневые поля, на серо-зеленые от первой листвы перелески, на избы притрактовых деревень с побуревшей за зиму соломой на крышах, на выряженных в праздничные рубахи мужиков у околицы.

Едва ли с легким сердцем отправлялся в вояж Василий Андреевич, хотя давно знал о нем, сам принимал участие в разработке программы и маршрута— всю зиму сидел вместе с ученым географом, экономистом и статистиком Константином Ивановичем Арсеньевым. Лишь три месяца назад он похоронил Пушкина — не только близкого друга и победителя ученика, но и великого русского писателя, значение которого хорошо понимал. Все эти месяцы были заняты разбором и описанием (под присмотром жандармов) его бумаг, хлопотами об опеке и устройстве материальных дел семьи поэта, наконец, подготовкой к изданию его сочинений. В мастерской Брюллова остался неоконченным портрет Василия Андреевича, предназначенный для выкупа на волю поэта-художника Тараса Шевченко: «Карл великолепный» не успел завершить работу, отложили до возвращения...

Некстати было отрываться от этих забот. Но и отказаться нельзя, отношения с царем, особенно после хлопот о Пушкине, стали натянутыми, вот ведь сказал же умышленно: «поезию в сторону». Да и с наследником они уже не те, что раньше, кое­гда великий князь был мальчишкой и внимал словам о справедливости, о долге и высоком назначении человека...

Уже более десяти лет состоит Жуковский его наставником, преподавая русский язык и эту самую «поезию». Приветствуя в 1818 году рождение наследника, он писал в стихе для Александры Федоровны, матери, выражая надежду, что сын

...и на чреде высокой не забудет

Святейшего из званий: человек!..

Пожалуй, подросший сынок уже стал забывать: фронт, парады влекут его больше... Ну что ж, он, учитель, как мог, старался привить великому князю качества, которые сам считал святейшими. Другое дело, что он, воспитатель, не один, а главный среди них — сам император Николай Павлович.

Конечно, вояж этот «можно сравнить с чтением книги, в которой теперь великий князь прочтет одно только оглавление, дабы получить общее понятие о ее содержании», но хоть будет знать, что еще ему предстоит прочесть... Василий Андреевич грустно вздыхает... Не надо бы, пожалуй, ему ехать. Но — служба. Вот и трясись теперь тысячи верст по воспетым всеми поэта­ми треклятым рассейским дорогам. А дела, поэзию пока в сторону.

Что-то там в пути увидится, кто встретится? На Урале, кажется, никого из близких знакомых нет. А вот за Рифеем, в Сибири, те, о ком одиннадцать лет болит душа, — друзья, попавшие в беду, их товарищи по Сенатской площади. Он не сочувствовал их радикальным взглядам, не одобрял «бунта» 14 декабря, назвал даже их однажды под горячую руку (в письме Александру Тургеневу) разбойниками. Но ведь товарищи, его и Пушкина: "И разве я могу, не утратив собственного к себе уважения... жертвовать связями целой моей жизи", — вспоминались строки из записанного еще в январе 1830 года конспекта так и не отправленного шсьма царю: донос опередил вручение, нависла гроза, но все ограничилось унизительной «головомойкой, в которой мне нельзя было поместить почти ни одного слова».

А может, пришло время повторить мысли, которые он тогда хотел высказать императору? «Время строгости миновало... время милости наступило... правосудие удовлетворено... милосердие ждет своей очереди». Ведь это так просто, милосердно и даже полезно для блага государства: поселить в Сибири, этой «безлюдной пустыне», прощенных декабристов и дать возможность талантливым, деятельным людям превратить ее в цветущий край! «Пока они еще в силах жизни, пока еще могут быть людьми для блага будущих времен...»

Василий Андреевич укутывает колени пледом и смежает веки, углубясь в свои думы. Кастаньетами цокают копыта лошадей, мелькают версты полосаты... О чем думал Жуковский, начиная это путешествие, а потом продолжая его, можно только предполагать. А вот что увидел за это время, с кем встречался, что делал, узнать оказалось возможным: Василий Андреевич вел в дороге дневник. И не потому, пожалуй, что к этому обязывало распоряжение Николая, а в силу давней привычки вести путевые записи.

Дневник поэта

Дневник сохранился: в 1884 году его среди других рукописей поэта сдал в Императорскую публичную библиотеку сын — Павел Васильевич. Его можно подержать в руках, вчитаться в полустершиеся (еще, вероятно, в дороге) карандашные строки. Всего здесь шесть записных книжек. Первые две заполнены на Урале.

Начальные записи сделаны на девяти листочках дорожного бумажника-несессера, под красным сафь­яном которого удобно уместились необходимые путнику предметы — карандаш, пинцет, ножичек, пилочка для ногтей. В середине — два тонких костя­ных листочка для временных записей, которые потом можно легко стереть.

Вторая записная книжка потолще — в ней более 80 листов, из которых, правда, заполнено только 35. Сразу видно, что записи делались не за письменным столом, а то в карете, то где-то на ходу, то в начале, то в конце тетради, а то и где-то в середине вверх ногами. Тут и кроки пути, какие-то схемы, и планы квартир, где приходилось останавливаться. Между ними черновые наброски писем, в том числе основные мысли письма, которое Василий Андреевич будет писать всю дорогу до Златоуста, и лишь оттуда, просидев за ним целую ночь, отправит императору — решительное и настойчивое ходатайство о смягчении участи декабристов. Наброски заняли двенадцать страниц, почти треть всех записей в этой тетради.

Записи... Порой прыгающие вкривь и вкось (на дорожных ухабах!) строчки, недописанные слова, порой какие-то иероглифы, понятные только самому писавшему их. Чтобы прочитать иную страничку, надо помучиться с лупой не один час. Расшифровка всего дневника — адский труд, на который далеко не всякий решится.

И все же такой человек нашелся. Скромный работник Публичной библиотеки Иван Афанасьевич Бычков несколько лет просидел над записными книжками Жуковского и в 1887 году опубликовал в «Отчетах» библиотеки отрывки из дневника, в 1902 году поместил его полностью в журнале «Русская старина» (в 1903 году напечатан отдельным изданием).

Первое знакомство с расшифрованным и напечатанным дневником может разочаровать. Это даже не конспект, а какие-то пунктирные заметки, доступные пониманию лишь самого автора. Недаром впоследствии близкий друг Жуковского П. А. Вяземский, ознакомившись с дневником, отметил, что он «...не систематический, не подробный. Часто заметки его — просто колья, которые путешественник втыкает в землю, чтобы обозначить пройденный путь, если придется ему на него возвратиться, или заголовки, которые записывает он для памяти, что­бы после на досуге развить и пополнить».

Колья, заголовки... Все это близко к истине, но Василий Андреевич более не возвращался на пройденный путь и никак не использовал записанное в своих произведениях. Однако памятные вехи для чего-то были ему нужны...

Впрочем, пунктирность своих дневниковых записей Василий Андреевич объяснил сам в письме императрице Александре Федоровне: «Мы летим, и я едва успеваю ловить те предметы, которые мелькают, как тени, мимо глаз моих; едва успеваю записывать их кое-как в свой журнал, чтобы после как-нибудь привести их в порядок... Кажется, мне, как записному автору, должно бы писать на лету — выходит совсем напротив. Именно тогда-то ничего и не могу написать, когда писать непременно надобно».

Не исключена, конечно, возможность, что это и конспект,— на тот случай, если император все же захочет проверить исполнение своего повеления. Тогда, пользуясь пунктирными заметками, можно составить и «журнал» с описанием всех подробностей путешествия. По еще свежим впечатлениям сделать это будет нетрудно.

За это же говорит и одна из первых записей на страницах дневника, от 15 мая, сделанная еще перед Вяткой — как бы задание себе на время вояжа: «1. Письма к императрице и журнал. 2. Собирать ведомости (то есть сведения о губерниях, представляемые местными властями). 3. Собирать все характеристичное. 4. Рисунки. 5. Просьбы читать: А(рсеньеву), М(не), Ю(рьевичу)».

Но как ни малословен и конспективен дневник, многое в нем поддается расшифровке, если знать обстановку тех лет на Урале и привлечь дополни­тельные, малоизвестные, а то и совсем неизвестные, материалы.

Например, такие, как письма с пути полковника С. А. Юрьевича к жене в Саратов. Они были опублвмованы П. Бартеневым в журнале «Русский архив» (1887, кн. 1 и 2). Преданный царедворец, человек отнюдь не либеральных взглядов, что и отразилось явственно в его письмах, Юрьевич, однако, дал в своих пространных посланиях довольно подробную картину времяпрепровождения путешествовавших, порой с присовокуплением интересных деталей. Письма помогают дополнить, раскрыть многие записи Жуковского. Или дневники остальных участников поездки. Уж коль царь распорядился каждому писать свой журнал, то, надо думать, едва ли кто решился ослушаться.

Но где они? Среди опубликованной литературы их нет. Не удалось найти дневников и в фондах К. И. Арсеньева, А. А. Кавелина, графа Адлерберга, хранящихся в центральных архивах. Где-то они, возможно, и таятся в океане дел нашего государственного архивного фонда, но пока не известны нам. Нашелся, правда, фонд того же С. А. Юрьевича, а в нем, кроме уже опубликованных писем к жене, и дневник, который, однако, дал мало нового. Впрочем, был еще один участник поездки, о котором не следует забывать,— сам наследник. Он тоже по инструкции отца должен был вести дневник. Дошел ли он до наших дней?

Фонды всех русских царей XIX века хранятся в Центральном государственном архиве Октябрьской революции (ЦГАОР). Есть там и фонд Александра II. Страница, другая описи... И вот искомое: «Дневниквеликого князя Александра Николаевича во время его поездки по России». Увы, дневник оказался совсем неинтересным. Когда встал, когда выехал, кого принимал, где молился... Ни единой интересной подробности, ни яркой детали, ни намека на эмоцию. Протокольная сушь. Внизу каждой страницы столбики цифр — расстояние между пройденными пунктами, итог пути за день, количество верст от Петербурга... Разве что собственноручная инструкция Николая I, изложенная на первых страницах, дает колоритный штришок к картине путешествия, объясняющий некоторые ее особенности.

Зато на помощь пришли воспоминания и статьи в местной печати — в Перми, Екатеринбурге, Тобольске. Среди льстивых славословий встречались и важные детали. Они-то и дали возможность обстоятельнее прочитать пунктирные записи Жуковского. Пусть не все, но кое-что.

Вятка. А. Герцен

На пути к Уралу была Вятка. Город губернский, но захолустный, мещанистый, несколько десятиле­тий спустя давший советнику губернского правления Салтыкову обильный материал для его знаменитых «Губернских очерков». Город, считавшийся настоль­ко далеким и сонным, что в него находили безопас­ным ссылать вольнодумцев — там для вольных мыслей «не климат».

В ту весну здесь уже третий год томился в ссылке молодой Герцен. «В Вятку я прибыл по разлитию, и мрачное чувство овладело мною,— писал он 10 апреля 1837 года своей невесте Наташе Захарьи­ной,— я думал: вот вход в чужой город, который запрется для меня. Это испытывает зверь, попавший в тенета» 7.

Положение его в городе вскоре же обострилось из-за неладов с губернатором-самодуром Тюфяевым. Наступало отчаяние, о котором он и два десятилетия спустя вспоминал в «Былом и думах» с содроганием. Жуковский не знал Герцена — это было уже другое поколение, «племя младое, незнакомое». Герцен знал Жуковского по его стихам и, может, по рассказам старших друзей. Важное для молодого изгнанника личное знакомство состоялось в Вятке.

Знакомству помогла выставка местных изделий (каковые предписывалось устраивать во всех губернских городах, через которые проходил маршрут путешествия) и... бездарность губернатора. Вот что писал потом Искандер в «Былом и думах»: «В восьмом часу вечера наследник со свитой явился на выставку. Тюфяев повел его, сбивчиво объясняя, путаясь и толкуя о каком-то царе Тохтамыше. Жуковский и Арсеньев, видя, что дело не идет на лад, обратились ко мне с просьбой показать им выставку. Я повел их... Когда он (наследник.— Ю. К.) уехал, Жуковский и Арсеньев стали меня расспрашивать, как я попал в Вятку: их удивил язык порядочного человека в вятском губернском чиновнике. Они тотчас предложили мне сказать наследнику о моем положении, и, действительно, они сделали все, что могли. Наследник представил государю о разрешении мне ехать в Петербург».

А Наташе Герцен в тот же вечер взволнованно сообщил: «Поздравь меня... вся свита... наговорила мне тьму комплиментов, особенно знаменитый Жуковский, с которым я целый час говорил. Завтра в 7 часов утра я еду к нему». Спустя три месяца, когда Александр Иванович уже со дня на день ожидал желанного отъезда во Владимир (Петербург остался лишь в мечтах), он, понимая, кому обязан этим прежде всего, писал Наташе: «Ну скажи, можно ли было надеяться, что в этой Вятке я найду себе защитника, и где же... и кому обязан я этим — великому человеку, Жуковскому».

Едва ли думал Василий Андреевич, отправляясь в длительный вояж, что всякого рода заступничества, вызволения знакомых и незнакомых из бед и несчастий, доброжелательное участие в чьих-то судьбах займут в эти месяцы столько места в его жизни. Но таков уж он был — не мог иначе. Всегда. Всю жизнь. И никогда это не выглядело неким по­кровительственным и показным благодеянием, а бы­ло непосредственной реакцией, откликом души на несправедливость, насилие, на унижение человека. То возвышенное и благородное, что восхищало в его стихах, жило и в сердце, и в делах его.

Можно подумать, что это ему ничего не стоило. Стоило, да еще сколько! Ведь помощь его была не такой уж неразборчивой. Сам император заявил ему: «Тебя называют... защитником всех тех, кто худ с правительством», и даже намекнул, что в доносах его представляют «главою партии» таких, кто худ. Такое обвинение, да еще из уст самого монарха, могло быть чревато большими последствиями.

Горнозаводской Урал

Вятская губерния граничила с Пермской, значит - с Уралом. Да и связи этих двух краев, экономические и культурные, были давними. На территории вятской земли действовали заводы, подчинявшиеся Уральскому горному правлению. Так что с Уралом Жуковский начал знакомиться еще на подходе к нему.

И кто бы из друзей и читателей Жуковского мог подумать, что этот поэт-романтик, автор фантастически-таинственных баллад и идиллических элегий, «населенных» средневековыми замками и привидениями, буколическими рощами в лунном свете, что он — певец Светланы и Ундины — так неожиданно для всех (а может, и для самого себя?) столь заинтересованно и увлеченно будет осматривать дымные и жаркие заводские цеха и вникать в тонкости грязного фабричного производства. И не только «колья» его дневника будут свидетельствовать об этом интересе, но и другие источники.

Воткинский завод. И. А. Чайковский

Сам он, правда, записал впечатления только перечислительно. На Ижевском оружейном заводе: «Вытягивание, загибание, сваривание, сверление. Шустение, обтачивание, полировка». На Воткинском яжорно-лафетном: «Кричное производство, пудлингование, стальное, якорное, плющильное, оковка лафетов». Но ведь охватил при этом все основные операции производства! Один из летописцев Воткинска засвидетельствовал, что действительный статский советник Жуковский сам вертел колесо модели пудлингового стана.

Он и потом, на других заводах и рудниках, будет так же внимателен к производству, хотя нигде не обмолвится о причине этой заинтересованности. Полковник Юрьевич в технические тонкости не вникал: «Вечно в огне, как Циклопы, выковывают сталь и железо на потребу артиллерии и флота»,— картинно писал он жене из Воткинска. А между тем тут крылось нечто примечательное для истории отечественной техники.

В Воткинске гостей встречал, сопровождал всюду и принимал у себя дома, как хозяин, новый горный начальник — подполковник Илья Петрович Чайковский. Здесь снова произошла как бы перекличка поколений, хотя и более отдаленных, чем в случае с Герценом: спустя три года в этом доме родится будущий великий композитор Петр Чайков­ский, который, вдохновившись элегией Жуковского «Вечер», положит ее на музыку для дуэта Лизы и Полины в «Пиковой даме».

Илья Петрович лишь недавно был назначен начальником в Воткинск, но с увлечением занимался здесь преобразованием заводских устройств, введением технических новшеств, о чем давно мечтала его деятельная натура. Именно ему принадлежала инициатива внедрения и освоения нового для русской металлургии метода пудлингования. Заинтересованный в утверждении метода, на который начальство смотрело с недоверием, он при встрече вручил наследнику «портфель, в коем заключалось шесть листов с рисунками машин», а после заставил его вместе со свитой около часу слушать чтение и объяснения «статистики завода и всех заводских операций». Мало того, подвел великого князя к специально изготовленной для этого случая модели пудлингового устройства и предложил «поиграться» на ней.

Зато цель была достигнута — модель удостои­лась одобрения. Теперь Илье Петровичу становилось легче воевать с казенным начальством, отстаивая нововведение. Игра стоила свеч...

Майские вечера в Прикамье длинны и светлы. Поэтому задуманная устроителями эффектная иллюминация Перми, расположенной на высоком левобережье Камы, не произвела особого впечатления на кортеж, подъехавший к городу в одиннадцатом часу пополудни. Моста через широкую в этом месте реку еще не было, переправились кто на пароме, кто на катере.

Следуя инструкции Николая, путешественники сразу же отправились в отведенные для ночлега резиденции. Жуковский от усталости клевал носом и к начатой днем записи в дневнике («Переезд из Воткинского завода в Пермь») перед сном ничего добавить не смог. Впрочем, и остальные пермские записи не широки по информации: имена лиц, с кем пришлось знакомиться и у кого бывать, осмотры (выставка, гимназия), катание на лодке, во время которого Жуковский успел сделать несколько зарисовок города...

Нижнетагильские заводы. Ф. Швецов

Однако две темы, которые к тому же имели продолжение, стоит приметить. «...Швецов». И через несколько строк опять: «После обеда у меня Швецов». Кто такой Швецов, чем остановило его это имя в ряду многочисленных, конечно, знакомств этого дня?

Фотий Ильич Швецов, по должности — скромный приказчик Нижнетагильской заводской конторы, недавний демидовский крепостной. По своему же месту в истории Урала это один из даровитейших деятелей горной промышленности края, талантливый инженер, высокообразованный человек, пользовавшийся уважением и привязанностью многих своих современников. Восемь лет, еще будучи крепостным, он учился по «путевке» Демидовых в горных школах Меца и Парижа, объездил все страны Европы, изучая горнозаводский опыт. Несомненно, он был знаком со многими русскими, жившими в те годы за границей, в том числе и с эмигрантами. Не случайно в 1845 году Фотий Ильич тайно навестил в Ялуторовске ссыльного декабриста Пущина и передал ему привет из Парижа от числившегося вне закона Николая Тургенева. И кто знает, насколько часты были подобные встречи и тесны крамольные связи... Стоит также вспомнить, что приехавший в Россию в 1829 году знаменитый ученый Александр Гумбольдт еще загодя, из Берлина, выпросил у министра финансов Канкрина себе в спутники по экспедиции Швецова, которого знал по встречам в Европе. Такая интересная фигура не могла не обратить на себя внимания Жуковского среди официальной серости, с которой приходилось общаться согласно инструкции государя. Возможно, нашлись у них и общие знакомые.

Фотий Ильич прибыл в Пермь как представитель Нижнетагильских заводов, чтобы условиться о под­робностях визита в Тагил столь высоких гостей. Потом Швецов будет сопровождать Жуковского и в Нижнем Тагиле, и в Екатеринбурге, и даже в поездке на Березовские золотые промыслы, где, видимо, обстоятельно и колоритно комментировал ему особенности золотодобычи («...Жаль очень, что я не записал многих выражений Швецова»,— отметил поэт) .

Раскольники

Другая тема, с которой Василий Андреевич столкнулся в Перми и которую он принял близко к сердцу,— вопрос о раскольниках. Этот вопрос всех интересовал на Урале, был злободневным и острым.

Еще в Петровские времена, когда раскол в русской церкви достиг апогея, а гонения на староверов — предела жестокости и непримиримости, с Керженца (отсюда «кержак»), с Онеги и других, прежде казавшихся неприступными, уголков хранители древнего благочестия хлынули на Урал и в Поволжье, унося с собой «не исправленные» древние книги, старого письма иконы, нравы и обычаи, с которыми не хоте­ли расставаться даже под страхом смерти.

На Урале они пришлись весьма кстати — бурно развивавшейся горнозаводской промышленности нужны были кадры. Насильные переселения крепостных душ положения не спасали. Трудолюбивые, строгих нравов кержаки являлись идеальной рабочей силой. Но если приказчик казенного завода не мог взять на работу объявленного вне закона старовера, то хозяева частных заводов — Демидовы, Яковлевы, Турчаниновы, Походяшины — этим ничуть не стеснялись (иные из них и сами тайно хранили преданность старой вере), с охотой брали таких, ибо это давало возможность жестче эксплуатировать людей, оказавшихся, по сути дела, бесправными. Не случайно Д. Н. Мамин-Сибиряк в своем историческом очерке о городе Екатеринбурге (1887) нашел возможным заявить: «Можно сказать наверно, что все заводское дело на Урале поставлено раскольничьими руками».

Но именно заинтересованность в такой рабочей силе с годами ослабила нетерпимость властей к раскольникам. Прежнее бесправие сменилось каким-то полуофициальным признанием права на жизнь. Но не на веру — гонения церкви на обряды, священнослужителей и молельни продолжались, сила их чаще всего зависела лишь от степени фанатизма местного иерарха православия.

Одним из таких и был архиепископ пермский Аркадий, про которого даже в дореволюционных словарях так и писалось: «известный своею деятельностью против раскола». Жуковский записал: «После осмотра выставки у архиерея. Разговор о раскольниках. Миссии». Упомянул о камышловском миссионере Оглоблине, вероятно, особенно рьяном искоренителе иноверия.

Даже полковник Юрьевич нашел необходимым сообщить жене, что «здесь... царство раскольников, коих ныне стараются обращать в единоверие, но, ка­жется, с сомнительным успехом, ибо много просьб от раскольников, чтобы их избавили от миссионеров православных» . Жуковский, противник любой не­терпимости (за что нередко вызывал огонь на себя справа и слева), конечно, не мог равнодушно пройти мимо этой проблемы, за которой стояли страдания десятков тысяч людей. Разговором с пермским архиереем дело не ограничилось. Уже через день Жуковский вернулся к нему в Екатеринбурге.

Екатеринбург. Д. Меньшенин

В Екатеринбург выехали поутру 25-го. В дороге, вероятно, Василий Андреевич листал врученную накануне высоким гостям брошюру «Краткое статистическое обозрение Пермской губернии 1837 года». Хотя в ней всего 48 страничек в восьмую долю листа и 4 вклейных таблицы, она оформлена как заправ­ская большая книга: в шелковом переплете, с кожаным корешком и с золотым обрезом.

Книжица эта сохранилась. Ее обнаружил в научной библиотеке Томского университета (куда в свое время от сына поэта поступило книжное собрание Жуковского) хранитель отдела редких книг В. В. Лобанов.

Но, странное дело, библиографы, историки печати о такой книге не слыхали. Не была она, очевидно известна и маститым библиографам старого Урала Н. К. Чупину и Д. Д. Смышляеву. Категорическим "не обнаружено" ответили на запрос о наличии ее и самые крупные книгохранилища страны. Значит, только благодаря Жуковскому и дошла до нас эта, теперь уже ставшая важной (исторический документ!) книга.

26 мая в 4 часа дня поезд из восьми шестиконных экипажей и трех троек подъехал к рубежу Европы и Азии, отмеченному символическим столбом. Из дорожных погребцов были извлечены походные фляги. Переход границы континентов отметили бокалом вина и поехали, теперь уже под уклон, в Азию. Впереди ждал Екатеринбург, по штатному расписанию — уездный город Пермской губернии, а по значению — центр горнозаводского края, фокус его производственных, торговых и культурных связей.

У Екатеринбурга тех лет была особенность, выделявшая его из среды других городов империи. Это был горный город, живший с 1807 года на особом положении: имевший свои законы, свое войско, свой суд — своеобразное государство в государстве, что накладывало свой отпечаток на его нравы, быт и вообще на всю жизнь.

В то же время это был город экзотики: золото, добываемое чуть не в черте города; знаменитая гранильная фабрика, чудесные изделия которой из цветного камня и самоцветов сияли и сверкали в столичных дворцах; наконец, монетный двор, основанный еще при Петре.

Этой экзотикой обычно угощали высоких гостей, и именно она оставалась у них в памяти. Вот и Юрьевич клюнул прежде всего на нее — и в дневнике и в письмах для остального места не осталось: «В Екатеринбурге, куда прибыли около 6 часов вечера, прямо отправились, не теряя времени, на старый монетный двор (где чеканится одна медная монета, я взял копейку на память), оттуда на казенный золотопромывательный завод, оттуда в лабораторию, где золото очищают и перетапливают в слитки, оттуда на гранильную фабрику, где сибирский мрамор, яшма, малахит и другие минералы получают прелестные формы, украшающие царские палаты и особено Эрмитаж нашей Северной Пальмиры. Здесь поднесены великому князю отлично выработанные и весьма похожие портреты из камня государя и императрицы, чернильница из ляпис-лазури и огромная печать из горного хрусталя. Здесь показывали нам самородные изумруды, такие большие, каких еще не было доселе направляемо в столицу: словом, с блюдо величиною, с кристаллами изумруда почти в четверть. Это новое богатство здешних рудников».

У Жуковского блеск золота и драгоценностей не вызвал особых эмоций. О показных экскурсиях он записал кратко: «Осмотр завода, золотопромывальни, гранильной фабрики, монетного двора». И все.

Зато он обратил внимание на другое — на оборотную сторону экзотики, на те особенности горного царства, которые от посторонних глаз обычно скрыты: произвол, хищения, злоупотребление властью, пышно возросшие на почве особых законов. Его интересует «дело лекаря, похитившего золото», история «гороблагодатского полицмейстера, убившего унтер-офицера», «жалобы работников и жандарм Косинский». А в полстрочке: «О Зотове. О Харитонове», скрывалось местное «дело века» — история этих заводчиков (в осиротевшем Харитоновском дворце, кстати, Жуковскому отвели квартиру), прославившихся не просто жестокостями, которых везде хватало, а прямотаки исключительными зверствами на своих кыштымских и ревдинских заводах. Лишь огромные взятки во всех инстанциях, вплоть до самых высоких, спасли этих извергов от неминуемой каторги, следуемой им по всем статьям, и они отделались ссылкой в прибалтийский городок Кексгольм.

Кто мог поведать обо всем этом Василию Андреевичу? Вероятнее всего — полковник Меньшенин, берг-инспектор Горного правления, исполнявший в отсутствие Главного начальника заводов хребта Уральского (генерал Глинка только что был назначен и еще не прибыл) обязанности гостеприимного хозяина.

С первого взгляда это кажется странным: представитель горной администрации, в интересах которой показать край с выгодной стороны и скрыть темные стороны, раскрывает местные секреты представителю свиты наследника! Но если знать, что Жуковский и Меньшенин могли быть в свое время знакомы и — что уж бесспорно — связаны кругом общих знакомых, то такое несоответствие в поведении берг-инспектора не покажется удивительным.

Правда, знакомство их едва ли было близким — недаром Василий Андреевич записал в дневник, оче­видно, для памяти, имя и отчество Меньшенина. Но что они могли встречаться в столице, несомненно.

Дмитрий Степанович Меньшенин (Меншенин), бывший практикант Екатеринбургских заводов, в 1816—1821 годах учился в Петербурге, в Горном корпусе. Уже в 1817 году он сблизился с кругом уча­стников Вольного общества любителей российской словесности и стал его членом-корреспондентом. На тех заседаниях, что он посещал (и что отмечено в протоколах), присутствовали В. К. Кюхельбекер и А. А. Дельвиг, Ф. Н. Глинка и Н. И. Гнедич — словом, близкие знакомые Жуковского. А после 1820 года, когда Меньшенин стал действительным членом общества и посещал его заседания регулярно, встре­чался там с А. А. Бестужевым (Марлинским), Е. А. Баратынским, А. О. Корниловичем, О. М. Со­мовым, К. Ф. Рылеевым.

Меньшенин не просто присутствовал на заседаниях— читал на них свои переводы, статьи и стихи. Один из его переводов («Письмо о химии») благосклонно отметил А. А. Бестужев в критическом обзоре, помещенном в «Полярной звезде».

Жуковский тоже состоял членом этого общества, но в те годы, когда Меньшенин активно в нем участвовал, Василий Андреевич из Петербурга часто выезжал.

Вернувшись в 1821 году в родной Екатеринбург, Меньшенин дельно служил, снискав себе репутацию знающего специалиста (А. Гумбольдт, взяв его в спутники, остался очень доволен им), но какое-то время еще не порывал отношений с литературой — печатался в столичных журналах. Однако служебные дела взяли верх, и к моменту встречи с Жуковским это был уже довольно респектабельный горный чиновник, которому, конечно, приятно вспомнить о давних увлечениях и о давних встречах, но и только, пожалуй. Впрочем, несмотря на занятость, он сумел уделить поэту немало времени: весь путь до Тагила проехал в его коляске, принимал поэта у себя дома (даже в карты сыграли), спустя неделю полных три дня провел с ним в Златоусте. Во всяком случае Василий Андреевич мог быть благодарным Меньшенину за беседы и любопытную информацию.

Екатеринбург. Я. Коковин

И куда еще занесло Жуковского в Екатеринбурге— в тюремный замок! Не тоже ля по следам рассказов Меньшенина? Краткая запись в дневнике: «Похититель изумрудов в остроге с убийцами. Суд Шемякин». А за нею — примечательное и трагичное «Дело Коковина», которое и доныне не разгадано полностью.

История эта связана с находкой уникального кристалла изумруда.Командир Екатеринбургской гранильной фабрики Яков Васильевич Коковин, талантливый и энергичный человек, выбившийся из простых подмастерьев в крупного горного деятеля, до самозабвения любил самоцветные камни, собрал интересную, редкую и дорогую коллекцию их, которую, надо сказать, не то что хранил в тайне, но и показывать не любил. Драгоценный камень Коковин знал отлично, и не случайно именно он первым оценил случайное открытие изумрудов на Урале и способствовал разработке месторождения их.

Но эта же любовь к камню и погубила его. Когда в 1834 году ему, как командиру императорской гранильной фабрики, был доставлен со Сретенского прииска огромный (в фунт весом!) изумруд. Между этими двумя фразами оставлено место — вероятно, для фамилии похитителя. И, что важно, стоит одно слово, не прочитанное (или опущенное) Бычковым. Это слово вроде бы «Перовский». Дальше станет ясным, почему это важно.

Коковин, обомлев от радости, не мог выпустить из рук чудесный кристалл, унес его домой и часами любовался им. Но нашлись недруги, которые донесли в Петербург, в Департамент уделов, что командир фабрики утаивает для себя наиболее ценные камни, предназначенные для царского двора, и намеревается продать их за границу.

Делу дали ход. Из столицы прибыл контролер. При обыске у Коковина действительно нашли много камней и на специальной тройке, при соответствующем донесении, отправили в Петербург в сопровождении мастерового фабрики Григория Пермитина. А дальше, как пишет академик А. Е. Ферсман в книге «Воспоминания о камне» (а за ним повторя­ют и другие), «Коковина с пристрастием допрашивают, сажают в Екатеринбургскую тюрьму, снова допрашивают, но через несколько дней находят его повесившимся в камере».

Но в том-то и дело, что история кончилась не так быстро, как можно понять из этих строк Феосмана. Дневник Жуковского свидетельствует, что Коковин eще летом 1837 года продолжал сидеть в тюрьме «вместе с убийцами». А запись «Шемякин суд», очевидно, не пустые слова: «преступник», просидевший уже три года в тюрьме, продолжал настаивать на своей невиновности.

Надо сказать, что и теперь, современному следователю по особо важным делам, установить истину было бы нелегко — «исходные документы» составлены очень путано (может - нарочно?). Что за минералы хранились у Коковина, где именно они были найдены? Не оговорено важное обстоятельство, что Коковин жил на территории самой фабрики. Весьма возможно, что большинство найденных камней составляли личную минералогическую коллекцию, не представлявшую материальной ценности, а ценный ограночный материал нашли не на квартире Коковина, а на складах фабрики, рядом с квартирой, но включили в общую опись. Тут и опытный следователь развел бы руками. Если бы.

Если бы продолжение истории за пределами следственного дела не указывало на подоплеку его. Гигант изумруд, из-за которого разгорелся сыр-бор, когда о нем дошли слухи до Петербурга, привлек внимание другого коллекционера камней — самого директора Департамента уделов графа Льва Перовского (кстати, хорошо знакомого Жуковскому). Именно ему, как начальнику, в ведении которого находились все гранильные фабрики, и вручил ко-ковинские камни Григорий Пермитин. Примечательно, что именно с этого времени Пермитин под покровительством Перовского начал свою успешную карьеру — был оставлен при Петергофской фабрике «для усовершенствования в огранке камней», а на следующий год определен в технологический институт.

Милости, посыпавшиеся на незаметного, но ловкого уральского мастерового, свалились на него не случайно: страстный любитель драгоценных камней, граф Перовский решил оставить привезенный изумруд себе, а Пермитину приказал помалкивать. Но самого-то Коковина надо было убрать с дороги. Для этого Перовский, пользуясь своими связями и влиянием, приписывает бывшему командиру фабрики какие-то упущения по службе — то ли действительные, то ли мнимые, наспех собранные и не очень убедительные.

Перовскому надо было упрятать Коковина еще и потому, что за несколько лет до этого (в 1829 году) сам же граф через директора Петергофской фабрики предложил екатеринбургскому командиру-коллекционеру вступить «в коммерческую совершенно в частном виде спекуляцию» (так и написано!), но получил достойную отповедь честного служаки: «...пока служу, никаких сторонних выгод желать и искать не могу, да и сама заботливость службы того не позволяет» и.

Но «с сильным не борись», напоминала пословица. Льву Перовскому, куда уж как сильному в чиновной иерархии, не трудно было запутать дело Коковина и самому остаться вне подозрений. Тем более что суд, разбиравший дело, находился в веде­нии Оренбургского генерал-губернатора Василия Алексеевича Перовского. Да-да, родного брата!

Вот на это-то дело и обратил внимание Жуковский при посещении тюремного замка. Не забыл он о нем и после — несколько дней спустя, по дороге в Камышлов, записал: «Разговор за обедом о деле Коковина. Без суда да не накажется».

Увы, уж лучше бы суд — Коковин понес наказание и без суда: еще несколько лет после этого он и его жена слали жалобы царю и в разные судебные инстанции на несправедливость. Из тюрьмы его в конце концов выпустили, но без оправдательного приговора, и уволили от службы без пенсии. Памятью о нем в Екатеринбурге долго оставалась улица Коковинская.

«Изумруд Коковина» вошел в историю. О нем много писали. Тем более что дальнейшая его судьба оказалась еще богаче разными перипетиями, впору писать приключенческий роман. От графа Перовского камень попал (был куплен или проигран в карты, точно неизвестно) к другому сиятельному коллекционеру — князю Кочубею, владельцу огромных земель на Украине, и хранился в его полтавском имении близ знаменитого, благодаря Гоголю, хутора Диканьки. Через сколько-то лет, в одну из вспышек крестьянских восстаний, дворец Кочубеев был сожжен, а коллекции выброшены и растащены. Часть их с большим трудом удалось собрать, нашелся и знаменитый изумруд.

Молодой князь Кочубей, разгневанный на соотечественников, увез коллекцию в Вену, где предложил ее на продажу. Российская Академия наук подняла кампанию за возвращение уникального собрания, представлявшего национальную ценность, на родину. Вопрос обсуждался даже в Государственной думе.

К счастью, он был решен положительно, и выехавшие в Вену ученые-геологи В. И. Вернадский и молодой еще тогда А. Е. Ферсман приобрели коллекцию, основную ценность которой составлял изумруд Коковина, за 150 тысяч рублей. Драгоценный груз повезли на родину.

Каков же был ужас уполномоченных Академии, когда оказалось, что в пути, несмотря на особую охрану, пропали два ящика. И какова радость, когда выяснилось, что в них лежали наименее ценные минералы, а коковинский изумруд дошел в целости. С тех пор он наконец обрел покой в витрине Минералогического музея Академии наук.

Правда, позднее, сличая этот камень с данными описи образцов, изъятых у Коковина, с удивлением обнаружили, что такого камня у него не было: был весом поменее, но качествами и ценой куда выше. История так и осталась неразгаданной до конца. Об этом, повторяю, много писали. Но — о самом изумруде и его приключениях. Судьба камня заслонила трагическую историю человека. Две строчки в путевом дневнике Жуковского, познакомившегося с делом через знающих людей, а может быть, и беседовавшего с несчастным, помогли взглянуть на все иначе.

Екатеринбург. Рисунки Жуковского

Что Василий Андреевич любил рисовать и слыл искусным рисовальщиком, хорошо известно. Сохранились тысячи листов его графического наследия. Кроме того, он был умелым гравером, сам иллюстрировал некоторые свои книги. Альбом его офортов с видами Павловска высоко ценится у любителей гравюр. Недаром он учился у столь известных мастеров, как академик И. Н. Уткин, дерптский профессор Зенфт, придворный художник Клара. Специалисты отмечали особую лирическую настроенность пейзажей, своеобразный романтический почерк, созвучный его стихам, музыкальность «контурной речи».

Но совершенно особое место в графическом наследии Жуковского занимают путевые зарисовки. В пути он обычно не расставался с альбомом (только в отделе рукописей Публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина сосредоточилось четырнадцать альбомов, а сколько их было вообще!). Больше того, Жуковский сам признавался, что именно путе­шествия сделали его рисовальщиком.

Конечно, и в этот вояж он должен был взять альбом. В дневнике не раз упоминается о сделанных им рисунках. Подтверждается это и письмами Юрьевича («Жуковский снял вид... Я пришлю тебе его копию»). Но где же рисунки? Сохранились ли? Увы, их не оказалсь ни в одном из известных {зондов Жуковского в наших архивохранилищах — ни в Центральном государственном архиве литературы и искусства, ни в Пушкинском доме Академии наук (где собрано около полутора тысяч единиц хранения из его наследия), ни в Ленинской библиотеке, ни в основном его фонде в Ленинградской Публичной библиотеке имени Салтыкова-Щедрина. Выходит, что они не дошли до нашего времени.

Но они нашлись, хотя и не терялись — спокойно лежали в фондах отдела рисунков Государственного Русского музея в Ленинграде. То, что они оказались полузабытыми, объяснимо — долгое время они находились в неразобранной части библиотеки Зимнего дворца и лишь в 1930-х годах были переданы Эрмитажем в числе других изобразительных материалов Русскому музею.

В Зимний же дворец они попали, конечно, как подношение Жуковского своему августейшему воспитаннику и спутнику в путешествии. Тисненая надпись на кожаной папке-портфеле такова: «Рисунки Василия Андреевича Жуковского, сопровождавшего Великого Князя Наследника Цесаревича Александра Николаевича во время путешествия Его Высочества по России в 1837 году».

И тут, пожалуй, стоит вспомнить напечатанную в «Русской старине» (1902, кн. IV) заметку А. Фомина с длинным названием: «Альбом, подаренный Фридрихом-Вильгельмом, наследником прусского престола, Василию Андреевичу Жуковскому, а последним принесенный в дар наследнику цесаревичу великому князю Александру Николаевичу, впоследствии императору Александру II».

В этой заметке, в частности, говорилось: «Летом 1901 года, интересуясь бумагами и рисунками Василия Андреевича Жуковского, хранящимися в собственной его императорского величества библиотеке в Зимнем дворце в Санкт-Петербурге, я имел возможность познакомиться с интересным содержанием шкатулки императора Александра II, заключающей в себе несколько историко-литературных реликвий...» Перечисляя их, А. Фомин упоминает и путевые рисунки Жуковского, как видно, вложенные в свое время в подаренный ему братом будущей императрицы альбом, представляющий собою «роскошный кожаный зеленый переплет с золотым по красному тиснением».

И вот она, эта папка, в руках. А внутри целое богатство. Можно сказать, еще не тронутое. Сто семьдесят шесть листов! Сделанных на уральском отрезке пути — от Боткинского завода до города Уральска — среди них тридцать восемь.

И один другого интереснее. Виды городов, заводских поселков, станиц, деревень. Пейзажи — горы, степи, реки. Глядя на них, можно присоединиться к обозревателю «Современника», писавшему в 1838 году: «Нам удалось взглянуть на драгоценное собрание очерков различных мест и предметов, привезенное В. А. Жуковским из путешествия. Знатоки всегда удивлялись верности его взгляда, уменью выбирать точки, с которых он представляет предметы, и ма­стерству схватывать вещи характеристически в самых легких очерках».

Справедливо относится к уральским рисункам поэта и вывод современного нам искусствоведа: «Свои пейзажи — своеобразный дневник его многочисленных путешествий — Жуковский понимал как портрет местности, удивляющий особой музыкальностью «контурной речи». Действительно, есть здесь и музыкальность контурной речи, точно сказано и о «портрете местности» — схвачена не только похожесть, но и дан характер изображенного.

Однако есть в его уральских зарисовках и не­обычная для прежних работ черта. Здесь совсем нет того, что отмечают все писавшие о графическом наследии поэта: «В них отчетливо выражается характер романтизма Жуковского: мрачные своды, унылые скалы, печальные обелиски и памятники контрастируют с сияющими вдали цветущими островами, освещенными ярким светом». И тем более нет такого: «Его декоративный меланхолический рисунок близок его поэзии общим романтическим духом и несколько холодной возвышенностью».

Какая уж возвышенность в покосившихся хибарах, в водовозных бочках у заводской «пожарки» в Тагиле, в неприбранности майдана Магнитной. Уж на что, казалось бы, романтичный мотив — Невьянская башня, с которой связано столько таинст­венных легенд (надо думать, что Жуковскому о ней достаточно порассказали, пока они пили чай под ее сенью 27 мая), но и она подана как-то сдержанно, суховато, как один из «кольев» его дневника. Даже хребты Южного Урала, романтичные уже сами по себе, не вызвали у рисовальщика желания придать им холодную возвышенность и таинственность, присущую прежним его рисункам.

Зато какой неоценимый интерес представляют они для нас сегодня! И не только потому, что созданы рукой выдающейся личности. В эти годы Урал рисовали еще очень редко, фотографии не сущест­вовало, и поэтому рисунки Жуковского стали исто­рическими документами. Известно ли нам хоть одно изображение станицы Магнитной, ставшей ныне известнейшим городом Магнитогорском? А оно есть у Жуковского. Кто тогда мог запечатлеть всякие там Чумляцкие и Тереклинские, Сыростан и Гумберлю? А Василий Андреевич занес их в свой альбом. Даже зарисовки Нижнего Тагила, хотя его в те годы уже рисовали художники, сохранили нам неповторимые детали, не известные по другим источникам.

Записка Е. Китаева о старообрядцах

Уральские горы остались позади. «Приятная природа, ровные места, рассеянные березовые рощи»,— заносил в записную книжку Жуковский, сидя в коляске вместе с Арсеньевым, по дороге в Камышлов. Но не забылись некоторые воспоминания и заботы: «Чтение записки Китаева и разговор о старообрядцах».

В центральном государственном историческом архиве (ЦГИА СССР) в одном из дел лежит «Письмо Егора Китаева (Верх-Исетский завод) Константину Ивановичу (фамилия не установлена) о посылаемой ему записке о старообрядцах». Запись Жуковского позволяет уточнить фамилию неустановленного лица — это, конечно, Арсеньев, один из воспитателей наследника и ученый-экономист, свой человек в высоких правительственных сферах. Записка ему датирована 31 мая, то есть днем отъезда путешественников из Екатеринбурга, а вручена, вероятно, уже когда они сидели в экипажах.

С Китаевым Жуковский и Арсеньев познакомились еще 27 числа, когда наследник с частью свиты посетил его дом, в котором за тринадцать лет до этого побывал император Александр I. Егор Китаев несомненно интересная фигура. Выходец из мастеровых, он вырос до управляющего одним из крупнейших частных заводов Урала. Энергичный и деятельный, волевой и настойчивый, отменный знаток заводского дела, с наследственной жилкой уральского умельца, Китаев образцово поставил производство, выгоняя большие барыши своим хозяевам. Его с охотой взяли бы на любой казенный завод, но он был старообрядцем, и не рядовым, а одним из главарей старообрядчества в крае.

Вероятно, и при наследнике он не побоялся затеять разговор о нуждах своих единоверцев: Жуков­ский после посещения его дома и заметки о каком-то «удивительном устройстве» в нем записал: «Разговорс Китаевым». Состоялся и еще разговор — 30 мая, уже по возвращении свиты из Тагила. Тогда-то, надо думать, Китаев и заручился согласием Арсеньева и Жуковского помочь в передаче и продвижении дальше «Записки» о положении старообрядцев на Урале.

Рядом с письмом Китаева Арсеньеву в делах ЦГИА лежит дело: «Записки старообрядцев и разных лиц о положении старообрядцев на Урале и в Сибири, о поморских раскольниках, об Иргизских монастырях». Первые пять листов в нем занимает «Записка в кратком изложении о стесненном положении Нижнетагильского старообрядческого общества и прилежащих к оному гг. Демидовых заводов» с приложением копии жалобы заводскому исправнику Тетюеву на притеснения заводских властей. Но это лишь сопроводительный документ для иллюстрации, а основу составляют остальные 10 листов: «Записка старообрядцев, находящихся на Урале» с исключительно художественно выписанным заголовком (можно подумать, что это гравюра). В ней «юрисконсультами» старообрядчества обстоятельно изложена история раскола с давних времен, систематизированы все благоприятные для раскольников указания, распоряжения и законоположения правительства, из чего следует, что нынешние просьбы о признании их прав на уважение к их вере и непритеснениях за нее вполне законны. Обосновано все это дельно и обстоятельно. Для современных историков раскола, надо думать, это важный документ. Но, судя по тому, что «Записка» так и осталась в делах столичных канцелярий, ожидаемых результатов она не дала.

Златоустовкий завод. Оружейная фабрика. П. Аносов

«Проезд через Миасский завод. Прибытие в Златоустовский». Наконец-то! Златоуст — не такой уж большой заводской поселок, приютившийся у подножия горы Косотур, в самом, пожалуй, живописном месте Южного Урала. Основанный в середине XVIII века купцами Мосоловыми небольшой железоделательный заводик со временем перешел в казну и стал одним из лучших в Европе оружейных заводов. В эти годы к тому же он ходил в ранге горного города, как и Екатеринбург, которому он только и подчинялся,— жил по своим особым законам.

Тон жизни здесь задавал, конечно, завод — прекрасно по тем временам оборудованный, щедро субсидируемый казной, с отлично налаженным производством, квалифицированными кадрами мастеров, передававших секреты профессии от отца к сыну.

Ах, какие здесь делали пистолеты и латы, мечи, сабли и шпаги, украшенные чернью, золочением и художественной чеканкой! «Фабрика украшенного оружия» славилась уникальными изделиями, чести обладать которыми удостаивались немногие — короли, императоры, полководцы.

Заводом и всем горным округом руководил тогда выдающийся металлург Павел Петрович Аносов, подлинный новатор техники. Это он раскрыл тайну булата и доказал, что варить сталь заданных качеств можно не эмпирически, наугад, а по законам науки. К приезду высоких гостей у Аносова оказался непреднамеренный сюрприз — именно к этим дням поспел клинок из легендарной дамасской (теперь уже златоустовской) стали, необычайной крепости, с за­тейливым узором металла. Для Аносова это было праздником, наградой за многолетний труд. И для его помощников-умельцев, чей труд он высоко ценил.

Словом, в Златоусте было что показать и что посмотреть. Хозяева показали, гости посмотрели, приняли памятные подарки — кому какие, смотря по чину и рангу, постреляли по картам из поднесенного каждому оружия. Но больше, кажется, увлеклись природой, и в самом деле здесь необыкновенной. Отважились даже подняться, по примеру Александра I, по­бывавшего тут в 1824 году, на сопку, названную его именем. Не все дошли до вершины, но для рассказов дома и этого было довольно. Юрьевич писал супруге: «Посылаю три сорванных на самой вершине одной из самых высоких гор Уральского хребта...гелиотроп, колокольчик и горный нарциз... Что за прелесть в сих местах Уральские горы!»

И горы, и завод — все посмотрел Жуковский. Но записал впечатления дня необычно кратко: «Осмотр при всходе на гору. Осмотр производств. После обеда у пастора и одного из колонистов. Чай у Ахматова. Стрельба в карты». Причина краткости становилась ясной в конце записи: «Письмо государю». Едва добравшись до отведенной ему комнаты, до уединения, до стола, Жуковский достал специально хранимую для ответственных писем бумагу и открыл тетрадь с черновыми набросками письма, к которому готовился всю дорогу. Весь вечер и ночь просидел он за ним. На рассвете переписал начисто и усталый и довольный бросился на постель.

Письмо это хорошо известно, не раз печаталось и цитировалось. И не раз давало повод упрекать поэта в верноподданнической лести. Но не следует спешить с подобными приговорами. Надо понять, что в этом, непривычном для нас, стиле не только прием «дипломатии», но и узаконенная дворцовым этикетом форма, отступление от которой считалось дерзостью. Даже наследник в письмах к отцу вынужден был так или иначе придерживаться ее.

Но очистите от неизбежной в этом случае слове­сной шелухи истинные мысли писавшего, и за внеш­ней льстивостью письма увидится дерзость. Да, дерзость упрека в немилосердии, злопамятстве, негуманности, дерзость самого факта предложения, с которым к царю не осмелился обратиться еще ни один человек в России.

Жуковский просил не о какой-то абстрактной милости вообще, а выдвигал аргументированный план облегчения участи декабристов ради пользы России и сохранения хотя бы видимой гуманности монархии русской, деспотичность которой уже стала нарицательной в Европе. («Никогда случай, подобный теперешнему, не представится вам для облегчения действий вашей благости».)

Утром Василий Андреевич вручил запечатанный пакет фельдъегерю, дожидавшемуся пробуждения наследника, чтобы отвезти в Петербург очередную почту. Как ОН там воспримет это?..

Тяжесть с души спала: сказал все и облегчил душу — так говорили римляне. «И облегчил душу». И, в самом деле, судя по дневнику и проснувшейся активности Жуковского, он будто снял с плеч тяжелую ношу, давившую его все эти дни. Сознание исполненного долга принесло с собой раскованность, свободу внимания и действий. Он снова стал шутливым и общительным. Разделил спутников на партии «чаистов» и «простоквашистов», возглавив созданную им партию «пирожкистов». В дороге восторженно отмечал красоты природы. Стал увлеченно рисовать.

И, что не менее примечательно, записи о природе стали иными. Теперь в них видится зерно поэтического образа: «Огромный камень посреди равнины, как вершина погребенной горы...», «Взволновавшаяся и окаменевшая пустыня...», «Горы, как лев или крокодил, лежащие поперек. По спине их дорога». Это же, можно сказать, поэтические заготовки. В дневнике нет стихотворных строк, но появилось поэтическое восприятие увиденного. Василий Андреевич пребывал не просто в хорошем — в возвышенном настроении.

Живописная, сдобренная восточной экзотикой, дорога между Златоустом и Оренбургом проходила по форпостам пограничной линии, за которой шли земли «немирных» киргизов и калмыков. Поэтому путешественников сопровождал отряд казаков, что еще более усугубляло романтичность обстановки.

Проехали Орскую крепость, памятную по рассказам Пушкина в его «Истории Пугачева». Несколько лет спустя здесь будет отбывать горькую солдатчину Тарас Шевченко, для выкупа которого из крепостной зависимости в мастерской Брюллова дожидается оригинала недописанный портрет Жуковского.

Оренбург. В. Даль

В разгар жаркого дня прибыли в Оренбург — центр обширного края, границы которого были не вполне ясны и самому правительству. «Тотчас с Далем на берег»,— первое, что записал (и сделал) Василий Андреевич в Оренбурге.

Даль, милый Даль! Близкий и дорогой сердцу человек: лишь четыре месяца назад оба они присутствовали при последних минутах Пушкина, приняли его последний вздох. Это ему Александр Сергеевич сказал свое последнее: «Кончена жизнь...»

Здесь Даль служил при губернаторе, но вся грамотная Россия знает его заочно как Казака Луганского, автора занимательных и поучительных «Сказок». Но еще не знает пока как создателя всемирно известного в будущем «Толкового словаря живого великорусского языка».

О чем уж они беседовали там, на берегу полноводного Урала, мы не знаем — ни тот ни другой свидетельств не оставили. Но несомненно, что кроме обмена новостями рассказали об общих знакомых, о своих делах и планах, в разговоре присутствовали и местные темы: сложности национального вопроса в этом еще не прочно освоенном крае, брожения в Уральском казачьем войске, незадачливость дипломатической политики по отношению к азиатским соседям. Кое-что из этого намеками отразилось и в дневнике Жуковского.

Гостей в эти сложности можно не посвящать. Вместо этого для них был устроен «азиатский праздник» со всем возможным и невозможным набором восточной экзотики, какого ни до, ни после тут не видали. Юрьевич восторженно описывал его жене на многих страницах: «Я не буду тебе описывать, друг мой, всего того, чем угостил Перовский своего гостя: для подробного описания всего виденного нами надобно много времени... скажу только, что он мастерски успел соединить европейские удовольствия с азиатскими потехами.

Азиатцы, образованные на европейский манер, новосформированные полки башкирцев, смешанные с Уральскими казачьими полками, стройными маневрами занимали великого князя: а вечером Киргизская орда, прикочевавшая нарочно для приезда великого князя к Оренбургу, забавляла его всем, чем только могла: тут была скачка на киргизских лошадях маленьких полунагих киргизят... интересная скачка тех же мальчишек на верблюдах; тут была борьба дюжих полудиких киргизов по их манеру; тут были показаны образцы заклинанья змей, хождения босыми ногами по голым острым саблям, дикая пляска... музыка на дудках и гортанная. Среди кочевья... прекрасная огромная галерея, нарочно выстроенная, после всего нами виденного была назначена для отдохновения вечером: она вдруг осветилась шкаликами...»

Словом, начался бал посреди оренбургской степи. Наследник разошелся, танцевал до часу ночи и явно нарушил инструкцию отца, предписывавшего удостоить местных дам лишь польским и двумя-тремя французскими кадрилями.

Жуковский накануне вечер провел опятьтаки с Далем, а утром неожиданно заболел. Пришлось ставить ему пиявки. Но представлением соблазнился и он, после обеда сбросил халат и отправился (конечно же с Далем) на «азиатский праздник».

Красочное, необыкновенное представление увлекло Василия Андреевича. Он даже забыл на время о болезни и оживленно следил за номерами, сменявшимися по взмаху платка распорядителя. Достав из сюртука неизменную путевую тетрадь, торопливо заносил в нее подсказываемые Далем названия на­циональных музыкальных инструментов, исполнителей, предметов. Зашли на чай, устроенный по-восточному в кибитке. Заглянули в галерею, где был устроен какой-то «театр». На бал не остались.

С Далем он почти не расставался и следующий день. С утра Жуковский снова сказался больным. Похоже, что болезнь была импровизированной, чтобы не ехать со свитой в Илецк, смотреть соляные ломки. Владимир Иванович принес банку с пиявками и... друзья вдоволь поговорили.

Был здесь, в Оренбурге, еще один давний и близкий знакомый Жуковского — сам хозяин края, всесильный генерал-губернатор Василий Алексеевич Пе­ровский. Они подружились лет двадцать назад, когда оба начинали свою службу при дворе: Перовский в качестве адъютанта великого князя Николая Павловича (нынешнего царя), а Жуковский — учителя его молодой жены Александры Федоровны. Жизнерадостный, остроумный и любезный (но вместе с тем гордый и обидчивый) Перовский полюбился Василию Андреевичу (как, впрочем, в те же годы и Пушкину). К тому же более опытный в придворной службе Перовский при случае охотно играл роль товарища-наставника своего нетитулованного тезки. Сближало их и нечто общее в биографиях: оба были «незаконнорожденными». Правда, Перовский, побочный сын могущественного некогда государственного деятеля и богача графа А. К. Разумовского, чувствовал это на себе менее, чем Жуковский, сын хотя и небедного, но далекого от двора тульского помещика Бунина.

В истории их приятельства была одна забавная страница, характерная для всегда верного в дружбе Жуковского. Заметив, что Василий Перовский увлечен молодой фрейлиной графиней Самойловой, к которой Василий Андреевич и сам был неравнодушен, поэт великодушно «уступил» другу предмет их общего внимания. И даже написал по сему случаю стих: "Товарищ! Вот тебе рука! Ты другу вовремя сказался. Любовь друзей не раздружит. Сим несозревшим упованьем, Едва отведанным душой, Подорожу ль перед тобой?" (К слову сказать, причина конечно же была глубже: Жуковский и без этого готовился к отступлению. А графиня Самойлова предпочла обоих друзей третьему лицу — графу А. А. Бобринскому, за которого и вышла вскоре замуж.)

Но на этот раз времени для дружеских бесед едва ли достало — положение обязывало Перовского неотлучно сопутствовать высокому гостю. Да и в нынешнем сановитом и грозном генерале трудно уже было угадать прежнего, охочего и до стихов и до проказ товарища. Впрочем, старых друзей Перовский помнил — несколько лет назад гостеприимно встретил полуопального Пушкина, приехавшего собирать материалы для «Пугачева», хотя имел предписание установить за ним негласный полицейский надзор.

Лишь под конец выкроил время и для Жуковского, чтоб уединиться: «15 июня. Переезд из Оренбурга до Уральска. Я вместе с Перовским». Но — дружба дружбой, а табачок у них, конечно, был врозь, как сказал бы охочий до русских пословиц Владимир Иванович Даль. Описывая этот переезд, Жуковский наконец-то занес в дневник слова, которые давно уже как бы висели в воздухе: «Ссора с наследником».

17 декабря, после почти семимесячного отсутствия, Жуковский подъезжал к Санкт-Петербургу. Над столицей полыхало зарево. Нет, не иллюминации — горел Зимний дворец. Дневник, письма некоторые. Но все ли это из того, что было написано Жуковским во время уральского вояжа? Или после, но о нем? Имеющиеся описания его рукописного наследия говорят: все. Но никто не возьмется утверждать, что это действительно так.

Дневник путешествия — это всего лишь «колья», а письма, те, что опубликованы и известны, это в основном донесения императрице с пути, от которых трудно ждать полной искренности, доверительности, откровенности. А между тем должны быть еще и другие письма, мог быть и более полный обзор путешествия.

Что касается писем, то о них не раз свидетельствует в дневнике сам Жуковский. А что отчет о путешествии мог быть написан, узнаем из его же письма к императрице: «Едва успеваю записывать в свой журнал, чтобы после как-нибудь привести в порядок». И дальше: «В свое время буду иметь счастье представить вашему величеству полный и сколько возможно подробный отчет нашего путешествия, который тогда только может быть к чему-нибудь годен, когда напишется на просторе и без спеха».

Какой-то отчет, «изображение впечатлений во время путешествия», Жуковский, видимо, обещал не только императрице, но и журналу «Современник». Однако в статье «Путешествие В. А. Жуковского по России», напечатанной в первой книжке журнала за 1838 год, с сожалением сообщалось: «Обстоятельства, кажется, оставят надолго нашего поэта в долгу перед отечеством и всеми чтителями его таланта. Эти пре­красные страницы истории, в свое время не вышедшие в свет, будем считать отложенным капиталом лите­ратуры». Несмотря на туманность стиля, последнюю фразу можно понять и так, что писавший эти строки знал о существовании «прекрасных страниц», которые Жуковский почему-то не захотел пока публиковать. И если бы все это — новые письма, отчет, обзор для «Современника» — нашлось, уральский вояж по­эта предстал бы перед нами еще более интересным и значительным.

А может, еще и найдется?

Публикуетсчя с сокращением по изданияю Ю. Курочкин Уральские находки - Свердловск: Средне-Уральское книжное издательство, 1982. С. 177-266

 

http://urbibl.ru/Stat/Uralci/zukovskiy.htm

  

 

ЖУКОВСКИЙ ЕДЕТ ПО УРАЛУ

1.

Невьянский завод. Рисунок В.А. ЖуковскогоВесной 1837 года, как только подсохли знаменитые своей грязью российские дороги, в Царском Селе собрался в далекий путь многоэкипажный конный поезд: девятнадцатилетний наследник престола, великий князь Александр Николаевич, только что закончивший основной курс обучения необходимым будущему царю наукам, по приказу отца, Николая I, отправлялся во главе обширной свиты в большое путешествие по России.

Маршрут поездки был намечен настолько пространный, что пришлось специально напечатать его в военной типографии брошюрой в 29 страниц объемом — для памяти путешествующим и для руководства местным властям при встрече. Наследнику предстояло проехать около 12 тысяч верст и обозреть империю до Урала и Западной Сибири на востоке, до Смоленска на западе и до Елисаветграда на юге.

Николай собственноручно составил обстоятельную инструкцию наследнику: что и как смотреть, где бывать (а где нет), когда ложиться спать и когда вставать, когда и с кем обедать и ужинать, какие балы и приемы посещать и даже — с кем из дам и что именно танцевать («...С некоторыми из почетных дам — польский, с молодыми же знакомыми и лучше воспитанными — французские кадрили, две или три»).

Сформулирована была здесь и главная задача вояжа: «Путешествие имеет двоякую цель: узнать Россию, сколько сие возможно, и дать себя видеть будущим подданным».

За несколько часов до отъезда 2 мая император собрал в своем кабинете многочисленную походную свиту цесаревича (наставники, адъютанты, титулованные офицеры, лейб-врач) и долго читал им наставления. Всем было велено «вести свой особый журнал», то есть путевой дневник.

Николай уточнил при этой беседе и свое понимание «узнать Россию». Как записал в дневнике один из наставников наследника, его флигель-адъютант С. А. Юрьевич, царь повелел «...чтобы видели вещи так, как они есть, а не поетически. Поезия в сторону, я не люблю ее там, где нужна существенность».

Конечно, существенность можно понимать и как деловитость, но мы-то знаем, что Николай вообще был бы не прочь всю поэзию отправить в сторону, как, скажем, отправлял Пушкина в ссылку, Полежаева в солдаты, Рылеева на виселицу. И здесь это противопоставление дела и поэзии, похоже, адресовалось кому-то из поэтов.

Но поэт на этой беседе не присутствовал— он опоздал (нечаянно или умышленно — кто знает), хотя и был назначен участником путешествия.

К отъезду, однако, он успел. В назначенную ему коляску, вместе с молодым подпоручиком Виельгорским, сел наставник наследника поэт Василий Андреевич Жуковский.

В 6 часов пополудни длинный, сразу же растянувшийся почти на полверсты поезд (11 экипажей при 37 лошадях), тронулся в дальний путь, поднимая клубы первой весенней пыли.

2.

Откинувшись поудобнее на спинку сиденья, поэт глядел из-под полуприкрытых век в окно коляски на проплывающие мимо подсыхающие поля, серо-зеленые от первой листвы перелески, на избы притрактовых деревень, с побуревшей за зиму соломой на крышах... О чем он мог думать в эти первые часы столь длинного (почти восьмимесячного!) пути, оторвавшего его от друзей, от поэзии, от неотложных забот?..

Едва ли с легким сердцем отправлялся в эту поездку Василий Андреевич, хотя давно знал о ней, сам принимал участие в разработке маршрута и программы ее. Лишь три месяца назад он похоронил Пушкина — не только близкого друга и «победителя-ученика», но и великого русского писателя, значение которого он хорошо понимал. Все эти месяцы были заняты разбором и описанием (под присмотром жандармов) его бумаг, хлопотами перед правительством об опеке и устройстве материальных дел семьи поэта, наконец, изданием его сочинений, на что у царя с трудом удалось выхлопотать разрешение.

Отношения с государем, особенно после всех этих хлопот о Пушкине, какие-то натянутые — вот ведь сказал же нарочито «Поэзию в сторону!» Да и с наследником уже не те, что были раньше, когда великий князь был еще мальчишкой..

Уже более десяти лет состоит он его наставником, преподавая ему русский язык и эту самую «п о е з и ю». Приветствуя в 1808 году его рождение, писал в стихе императрице-матери, выражая надежду, что ее сын — ...И на чреде высокой не забудет Святейшего из званий: человек!..

Пожалуй, уже начал забывать... Что ж, он, учитель, как мог, как умел, старался привить будущему российскому царю эти качества, которые сам считал святейшими. Другое дело, что он, воспитатель, не один, а главный среди них — сам император Николай Павлович...

Василий Андреевич грустно вздыхает и вскидывает лорнетку к глазам, чтобы сделать вид, будто заинтересован вечерним пейзажем. Не надо бы, пожалуй, ему ехать. Но — служба обязывает. Вот и трясись теперь, на пятьдесят четвертом году, тысячи верст по воспетым всеми поэтами треклятым расейским дорогам. А поэзия... «Поэзию — прочь!»

Что он там увидит, кого встретит? На Урале, кажется, никого близких знакомых нет. А вот за Рифеем, в Зауралье,— там те, о ком одиннадцать лет болит душа, друзья, попавшие в беду: Якушкин, Черкасов, Розен и их товарищи по Сенатской площади. Он не сочувствовал их радикальным взглядам, не одобрял и «бунта» 14 декабря. Но — ведь товарищи, близкие друзья его и Пушкина. Может, хоть чем-то сумеет им помочь?..

Василий Андреевич укутывает потеплее колени пледом и смежает веки. Кастаньетами цокают копыта лошадей, впереди что-то кричит фельдъегерь... Поезд наследника мчится в глубь России.

И снова бесконечной чередой мимо проплывают окаймленные холмами поля, перелески, приземистые избы деревень... Серо и грязно.

3.

О чем думал Жуковский в коляске, начиная это продолжительное путешествие, можно только предполагать — свидетельств не осталось. А вот что увидел за это время, с кем встречался, что делал — оказалось возможным узнать: Василий Андреевич вел дневник. И не потому, пожалуй, что к этому обязывало распоряжение Николая, а в силу давней привычки вести путевые записи.

И этот дневник сохранился. Его подготовил к печати и опубликовал в 1902—1903 гг. в журнале «Русская старина» директор Публичной библиотеки И. А. Бычков.

Екатеринбург. Рисунок В.А. Жуковского

Правда, первое знакомство с дневником может разочаровать. Это даже не конспект, а какие-то пунктирные заметки, понятные, пожалуй, только самому автору их. Недаром впоследствии близкий друг Жуковского, П. А. Вяземский, тоже писатель, ознакомившись с дневником, отметил, что он «...не систематический, не подробный. Часто заметки его просто колья, которые путешественник втыкает в землю, чтобы обозначать пройденный путь, если придется ему на него возвратиться, или заголовки, которые записывает он для памяти, чтобы после на досуге развить и пополнить».

Колья, заголовки... Все это близко к истине, но Василий Андреевич более не возвращался на «пройденный путь» и никак не использовал записанное в своих произведениях (с этих лет он почти ничего не писал оригинального, только переводил).

Но памятные вехи (это, пожа­луй, точнее, чем «колья») для чего-то ему были нужны. Пусть не писателю, а просто как человеку, которого встречи и впечатления тех дней обязывали к возможным в будущем связям, к напоминаниям, к исполнению обещаний, наконец — к рассказу друзьям по возвращении.

Не исключена возможность, конечно, что это и конспект, на тот случай, если Николай все же захочет проверить исполнение своего повеления. Тогда, пользуясь пунктирными заметками, можно составить и «журнал» с описанием всех подробностей путешествия. По еще свежим впечатлениям сделать это будет не так уж трудно.

Ему — да. А нам? Ведь было бы важно узнать поподробнее — с кем встречался замечательный русский поэт, чем интересны эти 
встречи, что он видел и что при этом отметил, в чем или в ком принял участие, какие остались следы его пребывания в далеком тогда от столицы крае.

4.

И это оказалось не таким уж невозможным делом. Как ни пунктирен дневник, многое в нем поддается расшифровке, если знать обстановку тех лет на Урале и если еще привлечь на помощь дополнительные — малоизвестные, а то и совсем неизвестные — материалы.

Например» такие, как письма с пути С. А. Юрьевича жене в Саратов. Они были опубликованы много лет назад (в 1887 году) в журнале «Русский архив». Преданный царедворец, человек , отнюдь не либеральных взглядов (что и отразилось явственно в его письмах), он, однако, дал в своих пространных посланиях довольно подробную картину занятий и времяпрепровождения путешествующих, порой с присовокуплением интересных деталей. Письма помогают дополнить или раскрыть многие записи Жуковского.

Или — дневники остальных участников поездки. Уж коль царь распорядился — «каждому писать свой журнал», то, надо думать, едва ли кто решился ослушаться.

Но — где они? Среди опубликованной литературы их не встречается. Так может, остались где-то в архивах?

Смотрим незаменимый в этих случаях двухтомный указатель «Личные архивные фонды в государственных хранилищах СССР», изданный в 1962 году. И вспомним, кто же ездил вместе с Жуковским.

К. И. Арсеньев, ученый историк, географ, статистик, воспитатель наследника... Есть! Его фонд хранится в архиве Академии наук в Ленинграде. Запрос — «Нет ли в фонде № 117 его дневника?» Ожидание. Ответ — «...Не имеется».

Ну, что ж, не повезло с Арсеньевым, поищем других.

А. А. Кавелин, тоже воспитатель. В Центральном Государственном историческом архиве (ЦГИА) его фонд под номером 947. А дневник? «...Не обнаружено».

Граф Адлерберг — тот же архив — «...Не имеется».

Фондов доктора Енохина, полковника Назимова, офицеров Виельгорского и Паткуля в указателе не числится.

Зато нашелся фонд С. А. Юрьевича — в Центральном Государственном архиве Октябрьской революции (ЦГАОР). А в нем, кроме писем жене, — и дневник.

Итак — Юрьевич: письма, дневники. И все. Не так-то много...

Но, позвольте, был же еще один участник поездки, о котором мы забыли,— сам наследник. Он тоже — по инструкции отца — должен был вести дневник!

Опять ЦГАОР, где хранятся личные фонды всех русских царей XIX века. Опись фонда Александра II: страница, другая... И вот он: «Дневник великого князя Александра Николаевича во время его поездки по России. Приложение — инструкция Николая I. В кожаном переплете».

Увы, дневник оказался малоинтересным. Когда встал, когда выехал, кого принимал, что посетил... Ни строчки об интересной подробности, ни яркой детали, ни намека на эмоцию. Протокольная сушь. Внизу каждой страницы столбик цифр — расстояния между пройденными пунктами, итог пути за день, количество верст от Петербурга...

На помощь пришли еще воспоминания и статьи в местной печати — в Перми, Екатеринбурге, Тобольске, Златоусте, Оренбурге. Все вместе взятое и дает возможность прочитать обстоятельнее пунктирные записи Жуковского. Пусть не все, но — кое-что.

5.

Поздно вечером 23 мая путешественники прибыли в Пермь, и началась уральская часть вояжа. Три дня спустя в Екатеринбурге Жуковский записывал:

Екатеринбург. Рисунок В.А. Жуковского

«26. ПЕРЕЕЗД ИЗ БИСЕРСКА В ЕКАТЕРИНБУРГ. Обед. Осмотр завода, золотопромывальни, гранильной фабрики, монетного двора. Меншенин. Ввечеру поездка по городу. Иллюминация. Квартира у Харитонова.

27, ЧЕТВЕРГ. Пребывание в Екатеринбурге и переезд в Нижнетагильск. Осмотр завода Верхнеисетского. Больница. Дом Китаева. Удивительное устройство. Чугунное производство. Тюремный замок. Похититель изумрудов в остроге с убийцами.... Суд Шемякин. Больница. Обедня. Разговор миссионера. Поездка в Тагиль на тарантасах. Я вместе с Меншениным. О Зотове. О Харитонове. Дело горноблаго датского полицмейстера, убившего унтер-офицера. Дело лекаря, похитившего золото. Дорога сначала неживописная и дикая. Потом виды прекрасные: вид на Урал и рощи частые. Невьяновский завод. Старинный дом Демидова. Колокольня около древней церкви и двор. Здесь пили чай».

И далее, после такого же краткого описания посещения Тагила и Кушвы —

«29 МАЯ, СУББОТА. Возвращение из Тагиля в Екатеринбург. Дорогою жалобы работников и жандарм Косинский. В шесть часов после обеда поездка на Березовые золотые промыслы. Россыпи и жилы. Бочка песку. Больница. Промывальня... Осмотр шахты и жил старого разрушенного гребня, в коем кварц золотоносный. Взрыв... Жаль очень, что я не записал многих выражений Швецова. Визит Меншенину. Карты. Дмитрий Степанович Меншенин.

30 МАЯ, ВОСКРЕСЕНЬЕ. Разговор с Китаевым. На обсерваторию. Подполковник Варвинский, Викарий Евлампий.— Переезд из Екатеринбурга в Камышлов. Приятная природа, ровные места, разсеянныя березовые рощи. Переезд с Арсеньевыч. Чтение записки Китаева и разговор о старообрядцах».

Записано, конечно, не густо, хотя в Екатеринбурге Жуковский пробыл чистых двое суток.

А вот что сообщал в письме жене Юрьевич:

«В Екатеринбург... прибыли около 6 часов вечера и прямо отправились, не теряя времени, на старый монетный двор... оттуда на казенный золотопромывательный завод, оттуда в лабораторию, где золото очищают и перетапливают в слитки, оттуда ца гранильную фабрику, где сибирский мрамор, яшма, малахит и другие минералы получают прелестные формы, украшающия царския палаты и особенно Эрмитаж нашей северной Пальмиры. Здесь поднесены великому князю отлично выработанные и весьма похожие портреты из камня государя и императрицы, чернильница из ляпись-лазури и огромная печать из горного хрусталя. Здесь показывали нам самородные изумруды, такие большие, каких еще не было доселе доставляемо в столицу: словом в блюдо величиною с кристаллами изумруда почти в четверть. Это новое богатство здешних рудников. Этим окончили мы сегодняшний день. Мы возвратились к себе, т. е. в отведенный нам дом главного начальника горных заводов, лежащий над широким разлитием реки, которой воды и очищают золото-гранит, и довольствуют до 10 тыс. народонаселения Екатеринбурга. В 9 часов мы отобедали. Вид города с гор прелестный, да он и внутри очень богат: около 120 каменных домов украшают его; в особенности же дом на высоте, противу занимаемого нами (Харитонова — богатого купца-заводчика-старообрядца, теперь сосланного в Кекогольм на жительство); теперь дом этот и весь город горят в огне иллюминации — прелесть!»

Не правда ли, есть разница, если вчитаться повнимательнее?

В противоположность подробным, ко каким-то отчетным заметкам Юрьевича, заметки Жуковского явно делались для себя. Зато в них отразилось то, о чем ни Юрьевич, ни наследник не записали ни слова, ибо это их не интересовало. Но интересовало Жуковского и может интересовать сегодня нас.

Еще предстоит докопаться до его уральских знакомств. Например, с Дмитрием Степановичем Меншениным, берг-инспектором Уральского горного правления, интересным человеком, сопровождавшим в свое время (1829 г.) немецкого ученого А. Гумбольдта в его поездке по Уралу. Чем-то этот умный горный чиновник заинтересовал поэта — он даже в Тагил ехал вместе с ним, а потом нанес домашний визит и играл там в карты (конечно — для непринужденного разговора).

С крепостным тагильским инженером Фотием Швецовым, воспитанником Парижской горной школы, который был знаком с некоторыми из декабристов.

С управляющим Верхисетским заводом Егором Китаевым, одним из видных старообрядцев Екатеринбурга. Он беседовал с Жуковским о положении раскольников на Урале и подавал свою докладную записку в правительство об этом так наболевшем здесь вопросе (она сохранилась в фондах ЦГИА СССР в Ленинграде вместе с письмом Китаева на имя К. И. Арсеньева).

Но есть одна строчка в екатеринбургских записях Жуковского, за которую стоит зацепиться и попытаться раскрыть одну интересную давнюю историю.

6.

Тюремный замок... Юрьевич о нем даже не упоминает, оно и понятно,— что там могло заинтересовать самодовольного полковника. А у Жуковского это посещение оставило след.

За краткой записью «Похититель изумрудов в остроге с убийцами» — стоит примечательное и трагичное «дело Каковина», в котором, как видно, принял участие и Жуковский. Но оно и сегодня еще занимает место на страницах журналов, газет и книг.

История эта связана с находкой крупнейшего в мире кристалла изумруда.

Командир Екатеринбургской гранильной фабрики Яков Иванович Каковин, талантливый и энергичный человек, выбившийся из простых подмастерьев в крупного горного деятеля, до самозабвения любил самоцветные камни, собрал интересную (и дорогую) коллекцию их, которую, надо сказать, хранил в тайне и никому не показывал. Он первый оценил открытие белоярским крестьянином Максимом Кожевниковым изумрудов на Урале и способствовал разработке месторождения их.

Но именно эта любовь к самоцветам и погубила Каковина.

Когда в 1834 году ему, как командиру императорской гранильной фабрики, был привезен со Сретенского прииска огромный — в пять фунтов весом — изумруд, Каковин, обомлев от радости, не мог выпустить его из рук. Унеся его домой, он часами любовался чудесным кристаллом. Но нашлись недруги, которые донесли в Петербург, в Департамент уделов, что командир фабрики утаивает для себя наиболее ценные камни, предназначенные для царского двора, и намеревается продать их за границу.

Делу дали ход. Из столицы приехал контролер. При обыске у Каковина, действительно, нашли за иконами и под кроватью много каких-то камней й на специальной тройке при соответствующем донесении отправили их в Петербург в сопровождении мастерового Г. Пермитина.

А дальше, как пишет академик А. Е. Ферсман в книге «Воспоминания о камне» (а за ним следом повторяют и другие). «Каковина с пристрастием допрашивают, сажают в Екатеринбургскую тюрьму, снова допрашивают, но через несколько дней находят его повесившимся в камере».

Но в том-то и дело, что история эта кончилась не так быстро, как можно понять из этих строк Ферсмана. Как видно из дневника Жуковского, еще летом 1837 года Каковин продолжал сидеть в тюрьме. И запись «Шемякин суд», очевидно, не пустые слова: «преступник», просидевший уже три года в тюрьме, продолжал настаивать на своей невиновности.

Надо сказать, что дело о хи­щениях Каковина — темное, не проясненное и до сих пор. Что за минералы хранились у него дома, установить трудно, ибо Каковин жил на территории самой фабрики. Весьма возможно, что это были просто интересные минералогические образцы, а то, что представляло ограночную ценность, было найдено не у него в квартире, а на складах фабрики.

Зато гигант-изумруд, из-за которого загорелся сыр-бор, когда о нем дошли слухи до Петербурга, привлек внимание другого коллекционера камней — директора Департамента уделов графа Л. А. Перовского. Именно ему, как начальнику, в ведение которого входила и гранильная фабрика, и вручил каковинские камни Григорий Пермитин. Примечательно, что именно с этого времени Пермитин, под покровительством Перовского, начал свою блестящую карьеру (был оставлен при Петергофской фабрике «для усовершенствования в огранке камней», а на следующий год определен в Технологический институт).

Милости, посыпавшиеся на незаметного, но ловкого уральского мастерового, свалились на него не случайно: страстный любитель драгоценных камней, Перовский решил оставить Каковинский изумруд себе, а Пермитину приказал помалкивать.

Но самого-то Каковина надо было убрать с дороги. Для этого сам Перовский едет на Урал и, пользуясь своими связями и влиянием, приписывает Каковину какие-то упущения по службе, хотя тот отлично знал и вел свое дело.

Перовскому надо было , упрятать его еще и потому, что за несколько лет до этого (в 1829 году) сам же граф через директора Петергофской гранильной фабрики предложил Каковину вступить «а коммерческую совершенно в частном виде спекуляцию» и получил достойную отповедь: «...пока служу, никаких сторонних выгод искать не могу, да и самая заботливость службы того не позволяет» ( Цитирую по неопубликованной рукописи А. Е. Ферсмана «Люди камня», хранящейся у Е. М. Ферсман (стр. 57—58)). Графу Перовскому, видному сановнику, нетрудно было запутать дело Каковина, и это ему удалось.

Вот на это-то дело и обратил внимание Жуковский при посещении тюрьмы. Не забыл он о нем и после — несколько дней спустя, уже на пути в Тюмень, Жуковский записывает: «Разговор за обедом (с великим князем.— Ю. К.) о деле Каковина. Без суда да не накажется».

Но хлопоты поэта оказались напрасными — обещания своего наследник не сдержал, и Каковин еще несколько лет после этого слал жалобы царю и в разные судебные инстанции на несправедливость, а потом следы его теряются. Возможно, что он и повесился. Памятью о нем в Екатеринбурге долго оставалась улица Каковинская.

«Изумруд Каковина» вошел в историю. О нем много писали. Тем более, что дальнейшая его судьба оказалась еще богаче разными перипетиями — впору писать приключенческий роман.

От графа Перовского камень попал (был куплен или проигран в карты, точно неизвестно) к другому сиятельному коллекционеру, князю Кочубею, крупному помещику, владельцу огромных земель на Украине, и хранился в его полтавском имении близ знаменитого хутора Диканьки. Много лет спустя, в одну из вспышек крестьянских восстаний на Украине, дворец Кочубеев был сожжен, а коллекции выброшены и растащены. Часть их с большим трудом удалось собрать, нашелся и знаменитый изумруд.

Молодой князь Кочубей, разгневанный на «зловредных» соотечественников, увез коллекцию в Вену, где предложил ее на продажу. Российская Академия наук подняла кампанию за возвращение уникального собрания, представляющего национальную ценность. Вопрос обсуждался даже в Государственной Думе.

К счастью, он был решен положительно, и выехавшие в Вену ученые-геологи В. И. Вернадский и молодой тогда еще А. Е. Ферсман приобрели коллекцию (основной ценностью которой был изумруд Каковина) за 150 тысяч рублей.

Каков же был ужас уполномоченных Академии, когда оказалось, что в пути, несмотря на особую охрану, пропали (похищены!) два ящика. И какова радость, когда выяснилось, что в этих ящиках лежали наименее ценные минералы, а знаменитый изумруд дошел в целости. С тех пор он, наконец, обрел покой в витрине Минералогического музея Академии наук.

Об этом, повторяю, много писали. Но — о самом изумруде и его приключениях. Судьба камня заслонила для всех трагическую историю человека. Его — по инерции — и посейчас считают виновным в хищении камней. Две строчки в путевом дневнике Жуковского, познакомившегося с делом через знающих людей (того же Меншенина), помогли взглянуть на это иначе. «Шемякин суд — вероломный, нечестный суд» — толкуют словари. Добрая душа поэта не могла пройти мимо несправедливости и горя, которому он хоть чем-то мог помочь. И не его вина, если его участие не помогло.

7.

Из биографии Жуковского известно, что он неплохо рисовал и гравировал. Учился этому он у профессора Дерптского университета Зенфта и у известного русского гравера И. Н. Уткина. Сохранилось много его работ — только в Государственной публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде лежат четырнадцать его альбомов, главным образом с путевыми зарисовками.

Не рисовал ли он что-либо и в это путешествие?

Оказывается,— да, рисовал! Об этом есть свидетельства и в самом дневнике

Но где они, эти рисунки, сохранились ли? Просмотр литературы убедил, что если и сохранились, то едва ли публиковались. А заманчиво было бы их найти!..

Увы, их не оказалось ни в одном из основных фондов Жуковского в наших архивохранилищах — ни в Центральном государственном архиве литературы и искусства, ни в Пушкинском доме (где в его фонде собрано около полутора тысяч единиц хранения), ни в Ленинской библиотеке, ни в ленинградской имени Салтыкова-Щедрина...

Я уже считал их погибшими, когда случайно наткнулся в одной книге на репродукцию рисунка города Вятки, сделанного Жуковским в 1837 году — несомненно во время этой поездки. Примечание гласило, что оригинал рисунка находится в фондах Государственного Русского музея в Ленинграде. Вероятно, и остальные там?

В первую же поездку в Ленинград я чуть ли не прямо с аэродрома побежал в музей.

— Есть?

— Конечно,— отвечает спокой­но заведующая отделом рисунка Людмила Павловна Рыбакова и выносит толстую папку, на обложке которой надпись:

Рисунки Василия Андреевича Жуковского, сопровождавшего великого князя наследника-цесаревича Александра Николаевича во время путешествия его высочества по России в 1837 году.

А внутри — целое богатство! Можно сказать, еще не тронутое. Сто семьдесят шесть листов!

И Урал есть? И — Урал. На пути от Боткинского завода и до Уральска сделано 49 рисунков.

И — один другого интереснее. Виды городов — Пермь, Екатеринбург, Невьянск, Нижний Тагил, Тобольск, Златоуст, Магнитная, Оренбург. Виды гор, степи, рек, мелких станиц и деревень... Истинное сокровище для краеведов Урала!

И не только потому, что они созданы рукой выдающегося русского поэта. В эти годы Урал рисовали мало, а фотография еще не получила распространения в России, и рисунки Жуковского стали историческими документами. Известно ли нам хоть одно изображение XIX века станицы Магнитной, ставшей теперь знаменитым городом Магнитогорском? А оно есть. Рисунок Тагила (хотя его-то в те годы уже рисовали) хранит неповторимые детали, не известные по другим источникам...

Нет, все это поистине уникальные изобразительные документы! И их предстоит еще изучать — как документы! — и сделать достоянием истории Урала.

Вот лист с пометкой «Екатеринбург, 27 мая». Уже с первого взгляда можно определить, откуда поэт рисовал город,— из окна дома главного начальника заводов хребта Уральского.

Как много знакомого: пруд, плотина, стена «Монетки»... И незнакомого — того, чего уже давно нет, и о чем мы забыли.

Спасибо Василию Андреевичу за столь ценный документ, донесший до нас вид города в те далекие времена. Можно надеяться, что с этих пор он станет непременным в книгах о Екатеринбурге-Свердловске.

А вот над другим его рисунком еще придется «поколдовать», чтобы расшифровать его. Откуда он сделан, какое место изображает?

Помечен он датой «30 мая» (хотя цифра, похоже, исправлена — тройка явно переделана из двойки). В этот день утром, судя по дневнику, Жуковский побывал на обсерватории, а днем уже ехал по Сибирскому тракту в Камышлов. На вид с Плешивой горы, где стояла обсерватория, это не похоже. Значит — сделано где-то по дороге, на выезде из города? Но где?

Рисунки В. А. Жуковского публикуются впервые.

Юрий КУРОЧКИН
"Уральский следопыт", № 11, 1973 г.

 

 

Другие новости

 

 

10 июля 2017
Защита дипломов по темам ВООПИиК

7 июля 2017
Благодарность Долгову А.В. от студентов МАРХИ

30 июня 2017
29 июня подписано Соглашение о сотрудничестве ВООПИиК и УрГАХУ

22 июня 2017
22 июня 1941 г. гитлеровская Германия без объявления войны напала на Советский Союз.

21 июня 2017
Экскурсия по церквям Екатеринбурга и Верхней Пышмы

16 июня 2017
Альманах Бахчиванджи Г.Я.

12 июня 2017
12 июня - День России

25 мая 2017
31 мая 2017 года исполняется 30 лет со дня образования Городской Дискуссионной Трибуны

24 мая 2017
24 мая - День славянской письменности и культуры

19 мая 2017
19 мая - ДЕНЬ ВСЕСОЮЗНОЙ ПИОНЕРСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ ИМ. В.И.ЛЕНИНА

1234567